Ранним утром, проснувшись в своей палатке, Снусмумрик почувствовал, что в Долину муми троллей пришла осень.
123 мин, 0 сек 6472
— Кажется, идет дождь, — раздраженно сказала Филифьонка. — Никого нет дома.
— Как хорошо, что ты пришел! — обрадовался хемуль.
Снусмумрик сделал неопределенный жест, помедлил и, еще глубже надвинув шляпу, повернулся и пошел обратно к реке. Хемуль и Филифьонка пошли за ним. Они встали у берега и смотрели, как он разбивал палатку около моста и как потом залез в нее.
— Как хорошо, что ты приехал, — повторил хемуль.
Они еще постояли на дожде, подождали…
— Он спит, — прошептал хемуль, — он устал.
Мюмла видела, как хемуль и Филифьонка возвращались в дом. Она закрыла окно и старательно собрала волосы в строгий и красивый узел.
Жить в свое удовольствие — что может быть лучше на свете. Мюмла никогда не жалела тех, кого ей доводилось встречать, и никогда не вмешивалась в ссоры и передряги. Она только наблюдала за ними с удивлением и не без удовольствия.
Одеяло из гагачьего пуха было голубое. Шесть лет собирала Муми мама гагачий пух, и теперь одеяло лежало в южной гостиной под вязаным кружевным покрывалом и ждало того, кто любит жить в свое удовольствие. Мюмла решила положить к лапам грелку, она знала, где в этом доме лежит грелка. Как станет смеркаться, она разложит постель и недолго поспит. А вечером, когда поспеет ужин, в кухне будет тепло.
Можно лежать на мосту и смотреть, как течет вода. Или бегать, или бродить по болоту в красных сапожках, или же свернуться клубочком и слушать, как дождь стучит по крыше.
Быть счастливой очень легко.
Ноябрьский день медленно угасал. Мюмла залезла под одеяло, вытянулась так сильно, что косточки захрустели, и обхватила грелку лапками. За окном шел дождь. Через час другой она в меру проголодается и отведает ужин Филифьонки, и может быть, ей захочется поболтать. А сейчас ей хочется лишь окунуться в тепло. Весь мир превратился в большое теплое одеяло, плотно укутавшее одну маленькую мюмлу, а все прочее осталось снаружи. Мюмле никогда не снились сны, она спала, когда хотела спать, и просыпалась, когда стоило проснуться.
В палатке было темно. Снусмумрик вылез из спального мешка; пять тактов не подошли к нему ближе. Никаких следов музыки. Снаружи было совсем тихо, дождь прекратился. Снусмумрик решил поджарить свинину и пошел в сарай за дровами.
Когда он разжег огонь, хемуль и Филифьонка снова подошли к палатке. Они стояли молча и смотрели.
— Вы ужинали?
— Нет еще, — ответил хемуль. — Мы никак не можем договориться, кому из нас мыть посуду!
— Хомсе, — заявила Филифьонка.
— Нет, не хомсе, — возразил хемуль. — Ведь он помогал мне работать в саду. А в доме должны хлопотать Филифьонка и Мюмла, ведь они женщины. Разве я не прав? Я варю кофе, чтобы всем было приятно. А Онкельскрут ужасно старый, и я ему позволяю делать, что он хочет.
— Ты, хемуль, только и знаешь, что распоряжаться с важным видом! — воскликнула Филифьонка.
Они оба уставились на Снусмумрика с опаской.
«Мыть посуду, — думал он. — Они ничего не знают. Мыть посуду — это болтать тарелку в ручье, полоскать лапы, это же просто ерунда. О чем они говорят!»
— Не правда ли, что хемули всегда только и знают что распоряжаются! — сказала Филифьонка.
Снусмумрик немного побаивался их. Он поднялся и хотел сказать что нибудь вразумительное, но ничего толком не мог придумать.
— Вовсе я не распоряжаюсь! — закричал хемуль. — Я хочу жить в палатке и быть свободным!
Он откинул дверь палатки, заполз внутрь, заполнив все пространство.
— Видишь, что с ним творится! — прошептала Филифьонка. Она подождала немного и ушла.
Снусмумрик снял сковородку с огня, свинина сгорела в уголь. Он убрал в карман трубку. Немного погодя он спросил у хемуля:
— Ты привык спать в палатке?
— Жизнь на природе — самое лучшее на свете, — мрачно ответил хемуль.
Уже совсем стемнело, но в доме муми троллей светились два окна, и свет их был такой же приветливый и надежный, как прежде.
Филифьонка лежала в северной гостиной, натянув одеяло до самого носа. Вся голова у нее была в бигуди, и лежать на них было больно. Она считала сучки в досках на потолке. Ей хотелось есть. Филифьонка любила стряпать. Ей нравилось расставлять на кухонных полках ряды красивых маленьких баночек и мешочков, нравилось выдумывать, как лучше употребить остатки еды в пудингах или крокетах, чтобы никто их не узнал. Она готовила так экономно, что ни одна манная крупинка не пропадала даром.
На веранде висел большой гонг муми троллей. Филифьонка представила себе, как она ударяет по звучной латуни. «Дин дон! — раздается по всей долине, и все мчатся с радостными возгласами: — Еда готова! Что у нас сегодня на обед? До чего же есть охота!»
На глазах у Филифьонки выступили слезы. Хемуль испортил ей все настроение. Она бы, конечно, и посуду помыла. Только по собственной инициативе. «Филифьонка должна мыть посуду, потому что она — женщина!» Еще чего! Да вдобавок еще вместе с Мюмлой!
— Как хорошо, что ты пришел! — обрадовался хемуль.
Снусмумрик сделал неопределенный жест, помедлил и, еще глубже надвинув шляпу, повернулся и пошел обратно к реке. Хемуль и Филифьонка пошли за ним. Они встали у берега и смотрели, как он разбивал палатку около моста и как потом залез в нее.
— Как хорошо, что ты приехал, — повторил хемуль.
Они еще постояли на дожде, подождали…
— Он спит, — прошептал хемуль, — он устал.
Мюмла видела, как хемуль и Филифьонка возвращались в дом. Она закрыла окно и старательно собрала волосы в строгий и красивый узел.
Жить в свое удовольствие — что может быть лучше на свете. Мюмла никогда не жалела тех, кого ей доводилось встречать, и никогда не вмешивалась в ссоры и передряги. Она только наблюдала за ними с удивлением и не без удовольствия.
Одеяло из гагачьего пуха было голубое. Шесть лет собирала Муми мама гагачий пух, и теперь одеяло лежало в южной гостиной под вязаным кружевным покрывалом и ждало того, кто любит жить в свое удовольствие. Мюмла решила положить к лапам грелку, она знала, где в этом доме лежит грелка. Как станет смеркаться, она разложит постель и недолго поспит. А вечером, когда поспеет ужин, в кухне будет тепло.
Можно лежать на мосту и смотреть, как течет вода. Или бегать, или бродить по болоту в красных сапожках, или же свернуться клубочком и слушать, как дождь стучит по крыше.
Быть счастливой очень легко.
Ноябрьский день медленно угасал. Мюмла залезла под одеяло, вытянулась так сильно, что косточки захрустели, и обхватила грелку лапками. За окном шел дождь. Через час другой она в меру проголодается и отведает ужин Филифьонки, и может быть, ей захочется поболтать. А сейчас ей хочется лишь окунуться в тепло. Весь мир превратился в большое теплое одеяло, плотно укутавшее одну маленькую мюмлу, а все прочее осталось снаружи. Мюмле никогда не снились сны, она спала, когда хотела спать, и просыпалась, когда стоило проснуться.
В палатке было темно. Снусмумрик вылез из спального мешка; пять тактов не подошли к нему ближе. Никаких следов музыки. Снаружи было совсем тихо, дождь прекратился. Снусмумрик решил поджарить свинину и пошел в сарай за дровами.
Когда он разжег огонь, хемуль и Филифьонка снова подошли к палатке. Они стояли молча и смотрели.
— Вы ужинали?
— Нет еще, — ответил хемуль. — Мы никак не можем договориться, кому из нас мыть посуду!
— Хомсе, — заявила Филифьонка.
— Нет, не хомсе, — возразил хемуль. — Ведь он помогал мне работать в саду. А в доме должны хлопотать Филифьонка и Мюмла, ведь они женщины. Разве я не прав? Я варю кофе, чтобы всем было приятно. А Онкельскрут ужасно старый, и я ему позволяю делать, что он хочет.
— Ты, хемуль, только и знаешь, что распоряжаться с важным видом! — воскликнула Филифьонка.
Они оба уставились на Снусмумрика с опаской.
«Мыть посуду, — думал он. — Они ничего не знают. Мыть посуду — это болтать тарелку в ручье, полоскать лапы, это же просто ерунда. О чем они говорят!»
— Не правда ли, что хемули всегда только и знают что распоряжаются! — сказала Филифьонка.
Снусмумрик немного побаивался их. Он поднялся и хотел сказать что нибудь вразумительное, но ничего толком не мог придумать.
— Вовсе я не распоряжаюсь! — закричал хемуль. — Я хочу жить в палатке и быть свободным!
Он откинул дверь палатки, заполз внутрь, заполнив все пространство.
— Видишь, что с ним творится! — прошептала Филифьонка. Она подождала немного и ушла.
Снусмумрик снял сковородку с огня, свинина сгорела в уголь. Он убрал в карман трубку. Немного погодя он спросил у хемуля:
— Ты привык спать в палатке?
— Жизнь на природе — самое лучшее на свете, — мрачно ответил хемуль.
Уже совсем стемнело, но в доме муми троллей светились два окна, и свет их был такой же приветливый и надежный, как прежде.
Филифьонка лежала в северной гостиной, натянув одеяло до самого носа. Вся голова у нее была в бигуди, и лежать на них было больно. Она считала сучки в досках на потолке. Ей хотелось есть. Филифьонка любила стряпать. Ей нравилось расставлять на кухонных полках ряды красивых маленьких баночек и мешочков, нравилось выдумывать, как лучше употребить остатки еды в пудингах или крокетах, чтобы никто их не узнал. Она готовила так экономно, что ни одна манная крупинка не пропадала даром.
На веранде висел большой гонг муми троллей. Филифьонка представила себе, как она ударяет по звучной латуни. «Дин дон! — раздается по всей долине, и все мчатся с радостными возгласами: — Еда готова! Что у нас сегодня на обед? До чего же есть охота!»
На глазах у Филифьонки выступили слезы. Хемуль испортил ей все настроение. Она бы, конечно, и посуду помыла. Только по собственной инициативе. «Филифьонка должна мыть посуду, потому что она — женщина!» Еще чего! Да вдобавок еще вместе с Мюмлой!
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 11 из 33
