Приветствую тебя, идущий на смерть. Или нет, можно иначе — здравствуй, Ваня. Сейчас ты обрел способность слышать меня и с ужасом понял, что ты лишь мое создание, мой персонаж, плод моей фантазии, помещенный в мир так похожий на реальный. Сейчас, ты ненавидишь меня за тот мир, в который я, твой создатель, демон и демиург, поместил тебя, заставив пройти все круги ада.
25 мин, 48 сек 18547
Ваши отношения раскрыли во мгновение ока, мой Иоанн, они обсуждались на каждом углу. Прачки и дворники в деталях обсуждали сенсацию взорвавшую покой свинцового города. Против Анны было выдвинуто обвинение в совращении тебя мой милый Иоанн и были приложены все силы, чтобы посадить её. Я оставлю эту линию сюжета незавершенной, и мы не узнаем что произойдет с ней дальше. Возможно её осудят, а возможно вмешаются внешние силы, бог из коробки ли покровитель издалека. И дело спустят на тормозах. В любом случае она победит, ибо по законам сюжета я должен был убить одного из вас, и я думаю, ты рад, что именно ты принял на себя эту участь мой потерявший голову Иоанн.
Тогда, за несколько дней ты постарел на десятки лет. Когда все открылось, твой отец хотел избить тебя, но отказался от этого намерения, когда твой кулак вошел в его рыхлое брюхо и его увезли на скорой с разорвавшемся аппендиксом. Теперь, когда каждая секунда вгрызается в тебя осиным жалом, ты понял её первые слова о долгом пути. Чаша познания была испита тобой до дна, и на дне была невыносимая горечь. Теперь ты знаешь Иалдабаофа в лицо, ты знаешь, о ком она говорила тебе, ты узнаешь его в домах, машинах, детях, взрослых и стариках, и он торжествует свою победу. Я дам тебе возможность сыграть с ним вничью, но за это тебе придется отдать свою жизнь. Ты перестал говорить, уйдя в мир снов и видений, где тебя наставляли великие мятежники — от Симона мага до святого Ларри Флинта. Твоя мать уже собирается отправить тебя в приют для умалишенных, но по какой-то непонятной причине медлит, точно надеясь, что ты вновь вернешься и станешь её рабом, все тем же винтиком системы, обученным грамоте и мату. Но гнозис не забывают, мой Иоанн. Ты знаешь, что сейчас Анна находится под следствием, но то, что ровно через одиннадцать дней её отпустят, тебе не дано знать.
На седьмой день, точнее, в седьмую ночь, ты встал и молча вышел из окна второго этажа и пошел к дверям её квартиры. Выйти из окна — для тебя даже это было символом неповиновения правилам Иалдабаофа. Ты встал на колени перед её дверями и стал медитировать, как она тебя когда-то научила. Ты стоял перед завесой двери, и это коленопреклонение не было унижением, напротив, сейчас ты был возвышен, почти так же, как когда-то в её постели. Впервые за семь дней ты мог позволить себе посмотреть на небо, на котором светила ущербная луна Исаис Черной. И ты послал ей свою молитву. Ты вернулся в подъезд и неожиданно для себя среди моря надписей, посвященных затаенным желаниям инцеста и гомосексуализма, ты увидел одну, написанную карандашом по побелке. «Лилит с нами. Следуй. Жду в конце». Она знала, что ты придешь сюда, и оставила тебе свою весточку. Ты уже знал, что делать. Ты ударил плечом в дверь, ударил с такой силой, что замки хрустнули и слетели. Всего один удар, но за эти дни ты научился бить, и второго удара не потребовалось. Внутри все было почти как прежде. Квартира, которую снимала Анна, о мой Иоанн, была оплачена на месяц вперед, и хозяйки не рискнули нарушить условия договора, под которым была печать нотариуса. Всего через месяц они войдут сюда и уничтожат все, что принадлежит её. Ты знаешь это из одного из подслушанных разговоров, потому никаких сомнений быть не может.
Книги. Три полки книг, внимательно тобой прочитанных. Ты входил в мир каждой из них, проживая мятежную судьбу творцов и их героев, почти так же, как я сейчас проживаю тебя. Одежда. Какая-нибудь кочегарка, смеясь, будет примерять эти халаты и платья. Фотографии, музыка, танец в сиянии черной луны. Ты предан черной луне без остатка, мой Иоанн, и в этом мы похожи — творец и творение. А вот и листки её стихов, которые она прочла тебе две недели назад, точно чувствуя приближение конца. «Гипатия», «Ангел пробужденный», «Цезарь», «Саломея». О Иоанн, я дарю тебе эти стихи, не в силах порвать завесу между наших миров и прочесть их. Ибо это её стихи, а не мои. Запомни это мгновение, мой Иоанн, мой возлюбленное творение, мой отблеск от шпаги моего пера, ибо в это мгновение ты видишь и знаешь больше своего создателя.
Тогда, за несколько дней ты постарел на десятки лет. Когда все открылось, твой отец хотел избить тебя, но отказался от этого намерения, когда твой кулак вошел в его рыхлое брюхо и его увезли на скорой с разорвавшемся аппендиксом. Теперь, когда каждая секунда вгрызается в тебя осиным жалом, ты понял её первые слова о долгом пути. Чаша познания была испита тобой до дна, и на дне была невыносимая горечь. Теперь ты знаешь Иалдабаофа в лицо, ты знаешь, о ком она говорила тебе, ты узнаешь его в домах, машинах, детях, взрослых и стариках, и он торжествует свою победу. Я дам тебе возможность сыграть с ним вничью, но за это тебе придется отдать свою жизнь. Ты перестал говорить, уйдя в мир снов и видений, где тебя наставляли великие мятежники — от Симона мага до святого Ларри Флинта. Твоя мать уже собирается отправить тебя в приют для умалишенных, но по какой-то непонятной причине медлит, точно надеясь, что ты вновь вернешься и станешь её рабом, все тем же винтиком системы, обученным грамоте и мату. Но гнозис не забывают, мой Иоанн. Ты знаешь, что сейчас Анна находится под следствием, но то, что ровно через одиннадцать дней её отпустят, тебе не дано знать.
На седьмой день, точнее, в седьмую ночь, ты встал и молча вышел из окна второго этажа и пошел к дверям её квартиры. Выйти из окна — для тебя даже это было символом неповиновения правилам Иалдабаофа. Ты встал на колени перед её дверями и стал медитировать, как она тебя когда-то научила. Ты стоял перед завесой двери, и это коленопреклонение не было унижением, напротив, сейчас ты был возвышен, почти так же, как когда-то в её постели. Впервые за семь дней ты мог позволить себе посмотреть на небо, на котором светила ущербная луна Исаис Черной. И ты послал ей свою молитву. Ты вернулся в подъезд и неожиданно для себя среди моря надписей, посвященных затаенным желаниям инцеста и гомосексуализма, ты увидел одну, написанную карандашом по побелке. «Лилит с нами. Следуй. Жду в конце». Она знала, что ты придешь сюда, и оставила тебе свою весточку. Ты уже знал, что делать. Ты ударил плечом в дверь, ударил с такой силой, что замки хрустнули и слетели. Всего один удар, но за эти дни ты научился бить, и второго удара не потребовалось. Внутри все было почти как прежде. Квартира, которую снимала Анна, о мой Иоанн, была оплачена на месяц вперед, и хозяйки не рискнули нарушить условия договора, под которым была печать нотариуса. Всего через месяц они войдут сюда и уничтожат все, что принадлежит её. Ты знаешь это из одного из подслушанных разговоров, потому никаких сомнений быть не может.
Книги. Три полки книг, внимательно тобой прочитанных. Ты входил в мир каждой из них, проживая мятежную судьбу творцов и их героев, почти так же, как я сейчас проживаю тебя. Одежда. Какая-нибудь кочегарка, смеясь, будет примерять эти халаты и платья. Фотографии, музыка, танец в сиянии черной луны. Ты предан черной луне без остатка, мой Иоанн, и в этом мы похожи — творец и творение. А вот и листки её стихов, которые она прочла тебе две недели назад, точно чувствуя приближение конца. «Гипатия», «Ангел пробужденный», «Цезарь», «Саломея». О Иоанн, я дарю тебе эти стихи, не в силах порвать завесу между наших миров и прочесть их. Ибо это её стихи, а не мои. Запомни это мгновение, мой Иоанн, мой возлюбленное творение, мой отблеск от шпаги моего пера, ибо в это мгновение ты видишь и знаешь больше своего создателя.
Страница 4 из 8
