В тихом омуте

— Я понял! — воскликнул он с явным разочарованием в голосе. — Вы все тут сговорились! Вот к чему эти расспросы про него, — обвинительно констатировал Маркус, кивнув в сторону отца. — Ты помирился со своим папашей и решил, что мне это тоже необходимо, — в его взгляде и голосе было столько обиды и холода, что у Оливера внутри все перевернулось.

— Нет, это не так! — поспешил оправдаться он, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз. — Я не имею к этому никакого отношения, Маркус, — тот неверяще мотнул головой и отступил ещё на шаг. — Это правда! Я не вру! — негодующе воскликнул Оливер и умоляюще посмотрел на отца, ища поддержки.

— Он действительно ни при чем. Это абсолютная случайность, — пришёл тот на помощь. — Я вообще был уверен, что вы оба уже на пути в Рочестер!

Джош продолжал потерянно молчать, видимо, боясь сделать хуже, и как-то тоскливо смотрел на Маркуса. Тот его пристальное внимание намеренно игнорировал, продолжая сверлить Оливера взглядом.

— Скажешь, ты не знал, что они знакомы? — поразмышляв немного, выдал он, и на этот раз Вуд замялся с ответом.

— Я… — он тяжело вздохнул, понимая, что не может соврать, и признался. — Я знал, да! Но… — он хотел объяснить, почему ничего не сказал, но Маркус, процедив сквозь зубы что-то очень похожее на «Пошли вы все!», отступил к лестнице и бросился вниз по ступенькам.

Чувство вины буквально придавило Оливера к полу. Он не чувствовал себя даже мало-мальски неправым, утаивая ситуацию от Маркуса, но теперь, когда все внезапно всплыло, выходило, что он действительно предал его доверие. Оливер потерянно посмотрел на отца и, встретив его взгляд, вдруг разозлился. Причем неизвестно на кого в большей степени — Джоша или Даррена. Судя по всему, он просто пытался переложить свою вину на кого-нибудь другого из участников этой семейной драмы. Он даже открыл было рот, чтобы произнести свою обличительную речь, но внезапно понял, что сказать ему нечего. Тогда он развернулся и резко сорвался с места, рассчитывая перехватить Маркуса.

То, что мотоцикла нет, Оливер понял, почти сразу, но, не сбавив ход, подбежал к месту, где они припарковались и огляделся, как будто рассчитывал, что Флинт не придумал ничего лучше, чем спрятаться в близлежащих кустах. Тогда Вуд достал телефон и набрал номер Маркуса. Гудки шли, но трубку тот поднимать не торопился. Оливер сбросил вызов и снова приложил телефон к уху, рассчитывая просто-напросто вынудить Флинта ответить ему.

Но Маркус оказался упрямцем не меньшим, чем сам Оливер, когда считал кого-то виноватым, и продолжил его игнорировать. Вуд позвонил еще, и еще, но Маркус не брал трубку, а через пару минут и вовсе выключил телефон.

Оливера охватило самое настоящее отчаянье: еще никогда он не оказывался в подобной ситуации, а потому совершенно не понимал, как ему быть. Маркус не мог уехать! Он должен был дать Оливеру шанс объясниться! Произошедшее виделось ему настоящей катастрофой, обрушением всех надежд, потерей, которую он никогда не сможет пережить! Непоправимым, неоправданным злом!

Время в ту же секунду словно остановилось. Оливеру стало тяжело дышать, сдавило виски, а от щекотания в солнечном сплетении становилось до тошноты омерзительно, словно он проглотил клубок червей. Эта мысль показалась такой реальной, что Оливер почувствовал, как к горлу подкатило. Он резко дернул галстук и задышал часто-часто, пытаясь собраться, но ничего не получалось — даже развязать узел, пальцы не слушались, дрожали, и, не выдержав, Оливер потрясенно опустил руки и совершенно беззастенчиво разрыдался.

Маркус не смог уехать далеко. Нет, ему действительно хотелось оказаться как можно дальше от этой славной компании лгунов и предателей, но на деле ему было слишком сложно обуздать эмоции, чтобы справиться с управлением мотоцикла. Поэтому он, проехав несколько кварталов, припарковался за углом небольшого захудалого магазинчика и, усевшись прямо на асфальт, прислонился затылком к обшарпанной стене. Злость никак не хотела утихать, а потому он прикрыл глаза, пытаясь успокоиться.

Не так он всегда представлял себе эту встречу! На деле оказалось, что мечтать разбить отцу морду, совсем не то же самое, чтобы сделать это. Желание показать себя независимым, равнодушным и самоуверенным претворить в жизнь не удалось. Напротив, ему было до смерти страшно! Рядом с отцом он почувствовал себя озлобленным слабым жалким щенком. Ненужным, беспомощным и беззащитным. Маленьким маменькиным сыночком!

На фоне этого Вуд казался настоящим предателем — ведь он был единственным, кому Маркус доверял. Поэтому он не стал отвечать на звонки, понимая, что ничего хорошего сейчас сказать не сможет. Но Оливер не унимался. В конце концов, Флинт размахнулся, и телефон замолчал, со всей дури шлепнувшись об асфальт.

С каждой минутой становилось все больше понятно, что Маркус не собирался менять гнев на милость. Тогда Оливер попытался представить, что было бы, если бы он сразу сообщил Флинту о том, что узнал про его отца. По всему выходило, что ничего хорошего.