Верь, внученька

— Аккурат после революции это было. Жил у нас тут один, Ванька Елисеев. Не приведи господь с таким на узкой дорожке встретиться, злодеюкой окаянной. Говорят, он разбоем промышлял, да и убийством не брезговал. Посадили бы его, да тут коммунисты пришли, уж не знаю как, но чекистом он заделался. Вот уж где его душеньке окаянной было развернуться. Сколь через него людей полегло в страшных мучениях — одному Господу Богу ведомо. И жил в ту пору здесь знахарь, Велимиром его звали. Сторонились люди его дома, поговаривали, что он старым богам молится да в лесу дары им подносит, живность режет. Но как заболеет кто, сразу к нему бегут. Лекарем он был знатным. И была у него дочка, красоты редкой девчушка. Ванька за ней еще по малолетству бегал, а она гнала его, смеялась. Говорила, что суженного своего ждет. Так и не дождалась… Светланой ее звали. Прикатил как-то Ванька из города с дружками своими, и сразу к Светлане. Та его на порог не пустила, и разговаривать не стала. Не о чем мне, говорит, с душегубом разговоры водить. И от ворот поворот. Напился тогда Ванька с дружками крепко. Стали дружки его подначивать: мол, не может с бабой справиться. Взыграло в Ваньке ретивое, и порешил он Светланке отомстить. Бросилось зверье енто к дому знахаря, а его, на беду, и дома-то не было. Травы в ту пору собирать он пошел. Завалился Ванька со сворой своей в избу, а там только Светланка, мать ее — жена Велимирова — да сестренка ее меньшая, Дарьюшка. Двенадцать годков ей тогда было. Никого это зверье не пожалело, даже девочку маленькую. Ссильничали они их, а опосля придушили, как зверят неразумных. А протрезвев да поняв, что они сотворили, бросили избу открытой и сбежали оттуда… Трудно представить, что испытал Велимир, вернувшись домой. Заревел он зверем раненым да бросился обратно в лес. Мальчонка соседский, что его видел, божился, что тот медведем, подбегая к лесу, обернулся. Да кто ж дитю неразумному поверит… А Ваньку с его сворой через неделю в лесу нашли. Зверь их подрал крупный, да так, что смотреть на них тошно было. Живого места на них не осталось, кожа лохмотьями свисала. Один, правда, целехонек остался, да только рассказать ничего не смог. В кустарнике его нашли. Лежит ничком, белый, как полотно, исподнее обгажено. И трясется весь, аки лист осиновый. Подхватили, да в деревню повели. А тот людей на околице увидал, закричал, замычал непонятное что-то и обратно в лес начал рваться. Насилу успокоили… Так и прожил он жизнь свою — хуже дитя неразумного. Ходил под себя, людей и животных боялся, даже котят да щенят махоньких. Увидит кого — забьется в угол, руками лицо закроет, мычит да подвывает жалостливо. Лишь сестру свою признавал. Она-то его и обхаживала… Прошли годы, улеглось все понемногу, забылось чуток. А у Ваньки-то два брата меньших было, Алексей да Василий. Семьи свои завели, у Лешки два сына родилось, а у Васьки сын да дочка. Только странность какая повелась — никто из рода ихнего, по мужской-то линии, до тридцати не дожил. Кого медведь задрал, кто на болоте сгинул, одного молнией убило. А до чего уж Валерка, внук Алексеев, опасливый был! В лес не ходил, после сумерек за околицу ни ногой. А тут ночью во двор вышел — по нужде, видать, припекло сильно. Поутру его и нашли, аккурат возле нужника, с грудью, медведем, разодранной. Через неделю ему тридцать стукнуть должно было. Не дожил мужик… Вот и Ваське, последнему из Ванькиного рода-то, не повезло. А до чего бедовый, неверующий парень был! Да и ликом, говорят на Ваньку похож. Он-то в городе жил, с матерью, а тут бабку навестить приехал. Посмеялся над бабкиными наставлениями, ружьишко за спину закинул да в лес пошел… На третий день его нашли. В глазах ужас смертный, а грудь разодранная вся… Вот так вот, ребятки, — неожиданно закончил старик. Я встряхнула головой, отгоняя образы, навеянные рассказом. Перед глазами стоял огромный бурый медведь, так страшно мстивший за смерть своих близких…

— Скажите, — тихо спросила я, — а семья Велимира где похоронена?

— Да здесь, внучка, на кладбище местном. Три могилки рядышком стоят. Две побольше, а третья поменьше–то. Ну и засиделись мы, — хлопнул ладонями по столу старик.

— Спать-то давно пора. Я взглянула на часы. И впрямь, половина первого. Как время быстро пробежало…

— Ну, давайте укладываться, — прокряхтел старик, роясь в платяном шкафу.

— В тесноте, да не в обиде. Сон не шел. Я ворочалась, пыталась считать до ста, но спать не хотелось совершенно. Аккуратно сняв с себя руку спящего Влада, вышла во двор. Села на крыльцо, запрокинув голову. Передо мной расстилалось иссиня-черное небо с россыпью крупных звезд. В городе такого не увидишь… Позади скрипнула дверь. Истислав спустился по скрипящим ступеням и молча сел рядом.

— Ты не печалься о них, дочка, — вдруг произнес он.