Фандом: Люди Икс. Многие трудности в жизни Чарльза Ксавьера — жертвы, на которые пошли они с Эриком, чтобы быть вместе, постоянное напряжение от того, что им приходится скрывать свои чувства, отношения между Чарльзом и церковью, в которой он был священником, его отдаление от сестры — выходят на первый план в 1967 году. Потому что в этом году мир для Чарльза — больше не вариант.
132 мин, 27 сек 11310
Сначала он подумал, что ударился ногой о камень. Боль была острой, хотя и не слишком сильной, но колено Чарльза подогнулось, и они с Армандо повалились на землю. Грязь плескалась вокруг них, мешая подняться, а нога не слушалась. Сквозь разорванную штанину Чарльз увидел белый осколок и понял, что это его коленная чашечка — или то, что от нее осталось.
Следующая пуля ударила его прямо в живот. Это ощущалось так, словно из него разом вышибло весь воздух — не больше. Чарльз увидел струю крови, его тело дернулось назад, как марионетка.
А затем он почувствовал настоящую боль — она накатила на него, сквозь него, поглотила его целиком.
После этого все было размытым — иногда более ясным, иногда менее, но никогда полностью четким. Боль затуманивала его взгляд, окружала стеной его разум.
Он знал, что их с Армандо протащили оставшиеся несколько метров до укрытия. Знал, что кто-то перебирал его медицинский рюкзак в поисках медикаментов, чтобы помочь им, но там больше ничего не было. Дождь поливал их так же беспощадно, как и вражеский огонь.
Когда сознание Чарльза прояснилось достаточно для молитвы, он не молился о том, чтобы выжить. Он не молился даже за тех, кто остался. Он молился лишь о том, чтобы умереть. Чтобы он мог потерять сознание и хотя бы на пару мгновений избежать агонии…
… но этого так и не произошло.
Спустя какое-то время он услышал шум лопастей вертолета и увидел ужасное зарево напалма, вспыхнувшее в джунглях, оставшихся позади. Это было освобождение и проклятие — все в одном едином всполохе. Отряд был спасен, и с Армандо все будет хорошо.
А вот его собственный случай не был таким обнадеживающим.
Спустя один день в госпитале, когда операции закончились, а обезболивающие уже не лишали его сознания, Чарльз попросил ручку и бумагу. Его письма были слишком пространными и расплывчатыми, но это лучшее, на что он был способен.
«Ты хотел честности, всегда и во всем.»
Я буду бороться за то, чтобы вернуться домой, к тебе. Я обещаю тебе это. Я буду бороться изо всех своих сил. Но если бы я увидел пациента с такими ранами, я бы знал, каковы шансы. Так что я не могу обманывать себя и не хочу обманывать тебя.
Мне очень жаль, любовь моя. Я обещал вернуться, а теперь все вот так. Ты никогда не должен был снова пройти через эту боль. Я должен был убежать в Канаду, убежать куда угодно, куда бы ты захотел — не ради спасения собственной шкуры, но ради спасения твоего сердца. Прости меня, если сможешь. Я знаю, насколько ты сильный. Я знаю, что ты все сможешь выдержать, и Джин будет в безопасности, потому что у нее всегда будешь ты.
Скажи Рейвен, что я желаю ей счастья. Расскажи Джин о той радости, которую она принесла мне и нам, как семье.
Не говори им, что я лежу здесь и слушаю, как взрослые мужчины плачут и зовут матерей, умирая. Что я вспоминаю всех тех, кто умер на моих глазах, и спрашиваю себя, где Бог. Что есть Бог. Я всегда знал о смерти, страданиях и несправедливости, но теперь они окружают меня. Не собственная судьба угнетает меня, а их, твоя, Джин, каждого ребенка, который останется сиротой, и весь тот невероятный масштаб бессмысленных страданий, которые вызывает эта война, и все войны, и так много других вещей, которым Господь позволяет произойти.
Почему сомнения одолели меня именно сейчас? Я так боюсь, Эрик… Прости меня за то, что говорю тебе это. Я знаю, это трудно слышать, но я должен сказать кому-то. Я должен молиться больше, чем когда-либо, а я не могу найти нужных слов.
Но я все еще знаю, что жизнь после смерти существует. Я найду Аню и буду рядом с ней. Мы будем ждать тебя вместе.
Я люблю тебя. Всегда. Всегда«.»
И даже сейчас ему нужно было выпросить конверт и удостовериться в том, что заклеил его, чтобы никто не смог прочитать его любовное прощание с другим мужчиной. Так глупо, бессмысленно и неправильно.
Письмо унесли, и Чарльз проводил его взглядом так, будто это Эрик уходил от него в последний раз. Затем он взял себя в руки и был благоразумно спокоен в течение следующего часа или около того, пока не началась лихорадка.
Проходили дни и недели. Беспамятство, о котором Чарльз молил во время последнего сражения, теперь окружало его, как тюрьма. Ни его тело, ни разум не принадлежали ему полностью. Плотный туман от боли, лихорадки и лекарств попеременно окутывал его. И этому круговороту, казалось, нет конца.
Во время одного наиболее отчетливого часа он понял, что у него, скорее всего, заражение крови и эндотоксический шок. Они проходили это на базовом обучении. Пока мог, он предусмотрительно написал Эрику, что с ним.
Следующая пуля ударила его прямо в живот. Это ощущалось так, словно из него разом вышибло весь воздух — не больше. Чарльз увидел струю крови, его тело дернулось назад, как марионетка.
А затем он почувствовал настоящую боль — она накатила на него, сквозь него, поглотила его целиком.
После этого все было размытым — иногда более ясным, иногда менее, но никогда полностью четким. Боль затуманивала его взгляд, окружала стеной его разум.
Он знал, что их с Армандо протащили оставшиеся несколько метров до укрытия. Знал, что кто-то перебирал его медицинский рюкзак в поисках медикаментов, чтобы помочь им, но там больше ничего не было. Дождь поливал их так же беспощадно, как и вражеский огонь.
Когда сознание Чарльза прояснилось достаточно для молитвы, он не молился о том, чтобы выжить. Он не молился даже за тех, кто остался. Он молился лишь о том, чтобы умереть. Чтобы он мог потерять сознание и хотя бы на пару мгновений избежать агонии…
… но этого так и не произошло.
Спустя какое-то время он услышал шум лопастей вертолета и увидел ужасное зарево напалма, вспыхнувшее в джунглях, оставшихся позади. Это было освобождение и проклятие — все в одном едином всполохе. Отряд был спасен, и с Армандо все будет хорошо.
А вот его собственный случай не был таким обнадеживающим.
Спустя один день в госпитале, когда операции закончились, а обезболивающие уже не лишали его сознания, Чарльз попросил ручку и бумагу. Его письма были слишком пространными и расплывчатыми, но это лучшее, на что он был способен.
«Ты хотел честности, всегда и во всем.»
Я буду бороться за то, чтобы вернуться домой, к тебе. Я обещаю тебе это. Я буду бороться изо всех своих сил. Но если бы я увидел пациента с такими ранами, я бы знал, каковы шансы. Так что я не могу обманывать себя и не хочу обманывать тебя.
Мне очень жаль, любовь моя. Я обещал вернуться, а теперь все вот так. Ты никогда не должен был снова пройти через эту боль. Я должен был убежать в Канаду, убежать куда угодно, куда бы ты захотел — не ради спасения собственной шкуры, но ради спасения твоего сердца. Прости меня, если сможешь. Я знаю, насколько ты сильный. Я знаю, что ты все сможешь выдержать, и Джин будет в безопасности, потому что у нее всегда будешь ты.
Скажи Рейвен, что я желаю ей счастья. Расскажи Джин о той радости, которую она принесла мне и нам, как семье.
Не говори им, что я лежу здесь и слушаю, как взрослые мужчины плачут и зовут матерей, умирая. Что я вспоминаю всех тех, кто умер на моих глазах, и спрашиваю себя, где Бог. Что есть Бог. Я всегда знал о смерти, страданиях и несправедливости, но теперь они окружают меня. Не собственная судьба угнетает меня, а их, твоя, Джин, каждого ребенка, который останется сиротой, и весь тот невероятный масштаб бессмысленных страданий, которые вызывает эта война, и все войны, и так много других вещей, которым Господь позволяет произойти.
Почему сомнения одолели меня именно сейчас? Я так боюсь, Эрик… Прости меня за то, что говорю тебе это. Я знаю, это трудно слышать, но я должен сказать кому-то. Я должен молиться больше, чем когда-либо, а я не могу найти нужных слов.
Но я все еще знаю, что жизнь после смерти существует. Я найду Аню и буду рядом с ней. Мы будем ждать тебя вместе.
Я люблю тебя. Всегда. Всегда«.»
И даже сейчас ему нужно было выпросить конверт и удостовериться в том, что заклеил его, чтобы никто не смог прочитать его любовное прощание с другим мужчиной. Так глупо, бессмысленно и неправильно.
Письмо унесли, и Чарльз проводил его взглядом так, будто это Эрик уходил от него в последний раз. Затем он взял себя в руки и был благоразумно спокоен в течение следующего часа или около того, пока не началась лихорадка.
Проходили дни и недели. Беспамятство, о котором Чарльз молил во время последнего сражения, теперь окружало его, как тюрьма. Ни его тело, ни разум не принадлежали ему полностью. Плотный туман от боли, лихорадки и лекарств попеременно окутывал его. И этому круговороту, казалось, нет конца.
Во время одного наиболее отчетливого часа он понял, что у него, скорее всего, заражение крови и эндотоксический шок. Они проходили это на базовом обучении. Пока мог, он предусмотрительно написал Эрику, что с ним.
Страница 26 из 35
