Вера

Потому что после он больше не мог писать — слабость не позволяла даже держать ручку. От Эрика пришло письмо, которое медсестра любезно прочла ему. Но так как Эрик знал, что письмо увидят посторонние люди, то лишь слабая тень его настоящего голоса осталась в нем. Один раз заходил Армандо, чтобы повидаться перед возвращением к их отряду, но в то время Чарльз был в такой агонии, что с трудом мог думать, не то что говорить. И Армандо мог лишь подержать его за руку перед тем, как уйти.

Ему сказали, что рана на ноге не слишком серьезная, хотя огромный кокон бинтов вокруг его колена говорил об обратном. Возможно, она просто выглядела лучше по сравнению со всем остальным.

Его мир сузился до границ отделения неотложной почечной терапии — единственного места, где делали диализ. Там было шесть кроватей, и ни один из других солдат, похоже, не был в лучшей, чем Чарльз, форме. Казалось, что мужчины вокруг него меняются очень часто, но вряд ли это было потому, что им становилось лучше.

В лихорадочном бреду он услышал, как медсестра сказала:

— Они должны отправить этого парня в США.

— Эй, они отправят его на Филиппины на выходных, если залив будет чистым.

— Но там не смогут сделать больше того, что мы можем тут.

По крайней мере, он не умрет во Вьетнаме.

Транспортировка была ужасной — почти настолько же, как снова быть подстреленным. Каждое движение кровати вызывало озноб, тошнотворные судороги и заставляло его раны снова пылать от боли. Ему вкололи столько морфина, что он погрузился в подобие транса, но сколько бы раз ни просыпался, его все еще везли, все еще причиняли ему боль.

— Вы вернулись, — прошептала Чарльзу медсестра, меняя пакет в его капельнице. — Старые добрые штаты. Вы рады?

— Но… Филиппины…

— Вы тут уже больше недели. Не помните?

Чарльз не был уверен. Все, что было дальше его собственной кожи, казалось ужасным бредовым сном, который никогда не закончится.

Госпитали были не лучше, чем транспорт. Корабли не отличались от вертолетов. Иногда огни были ярче — это все, что он замечал.

Казалось, что ничего не меняется, но однажды он почувствовал, как кто-то взял его за руку. Не для того, чтобы проверить пульс или поставить капельницу. Это было даже не мягкое, но обезличенное пожатие медсестры. Это было настоящее человеческое прикосновение. И кто-то произнес его имя.

— Чарльз? Ты меня слышишь? Чарльз, пожалуйста, проснись!

Он заставил себя открыть глаза и увидел Рейвен, стоящую рядом с его кроватью. Это был сон? Нет. Не в этот раз. Она была реальной. Она была здесь.

— Рейвен, — прошептал он, и она улыбнулась сквозь слезы.

— Я знала, что ты меня слышишь! А они говорили, что нет. Слушай, ты вернулся, понимаешь? Ты в Калифорнии, и теперь с тобой все будет хорошо, вот увидишь, — она была такой храброй, ее лицо казалось Чарльзу более женственным и прекрасным, чем когда-либо. Она погладила его по щеке. — Они ничего не знают.

— Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. Может, принести тебе… Господи, я даже не знаю… воды, или… ты можешь читать? Ты, наверное, чувствуешь…

— Эрик, — заставил себя произнести Чарльз.

Рейвен резко вдохнула, словно ее только что ранили, и сжала его пальцы.

— Прости. Чарльз, мне очень жаль. Я просила, но… Эрик не сможет войти. Это военный госпиталь, а ты в интенсивной терапии. Они разрешают визиты только для членов семьи.

Он проделал путь через полмира, чтобы умереть, так и не увидев Эрика снова. Чарльз попытался смириться с этим, но слеза скатилась из внешнего уголка его глаза вниз к уху.

Рейвен стерла ее пальцами. Она, понимала, что больше сказать нечего, поэтому просто держала его за руку.

Снова начался круговорот странных, мучительных видений. Чарльз знал, что он наконец получает эффективное лечение. Но также он знал, что тело, которое гнило в течение месяца, редко вылечивается от этого, несмотря на любой последующий уход. Правда, теперь иногда приходила Рейвен, и он держался.

— Они могут разрешить Джин прийти сюда, — сказала она однажды. — Но я думаю, это напугает ее.

— Нет, — прошептал Чарльз. — Только не Джин.

Бедная малышка будет до смерти напугана.

Даже Рейвен не разрешали навещать его слишком часто, и дни длились бесконечно долго. Отвратительное зловоние его собственной зараженной крови отравляло каждый вдох. Иногда лихорадка достигала такого пика, что он чувствовал себя тлеющим углем, сжигающим собственную кожу. Без сомнения, она порвется, расслоится и почернеет, как газета, которую используют для растопки костра. Без сомнения, от него не останется ничего, кроме кипящей внутри инфекции. Но этот пожар продолжался и продолжался.

Только одна вещь давала ему силы молиться. Каждый раз, начиная терять сознание, он поручал свой дух Господу. Каждый раз он отказывался от своих ожиданий, и каждый раз возвращался.