Вера

Душа, которую она так хорошо прятала, теперь лежала перед ним как на ладони, и Чарльз чувствовал первобытность ее боли, беспомощность ее желания. Одна из фантазий Рейвен промелькнула перед ним — она лежит обнаженная на кровати, ожидая, пока Эрик найдет ее и сдастся, не в силах противостоять ее очарованию. Видение задело Чарльза так же безжалостно и сильно, как, должно быть, манило ее.

— С тобой все в порядке, — его голос звучал напряженно, даже для него. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Разве могу я не понимать этого?

— Избавь меня от своей жалости! — Рейвен с глухим стуком поставила бутылку виски обратно в бар. — Ну вот, теперь я кричу на человека, которого подвела. Но я всего лишь хочу, чтобы ты… испытывал эмоции, как нормальный человек. Как ты можешь никак не реагировать на то, что я только что сказала? Кричи в ответ. Скажи мне убираться к черту от твоего мужчины. Сделай что-нибудь.

— Рейвен, я не могу! Я не знаю, что делать, — больше всего он хотел остаться один, пока не разберется во всем, что только что услышал.

Они посмотрели друг на друга, и в этом общем взгляде царило опустошение.

— Я знаю, что делать. Я должна уехать, — медленно сказала Рейвен.

— Что? — все происходило слишком быстро. Чарльз чувствовал себя так, словно весь мир перевернулся с ног на голову, а он висел, цепляясь одними кончиками пальцев. — Ты не должна уходить.

— Я должна, Чарльз. Ты меня не выгоняешь, я понимаю это. Возможно, для тебя… и для Джинни будет лучше… — ее голос дрогнул, — если я буду рядом, но я не могу. Дело во мне, понимаешь? Это то, что я должна сделать для себя.

— Ты… вернешься обратно в город?

— Сегодня я вернусь в свою квартиру. Завтра позвоню турагенту. А дальше — кто знает? — с горькой насмешкой молодой беззаботной девушки Рейвен отбросила назад волосы. — Я думаю, Сан-Франциско. Там происходят невероятные вещи. Я смогу сделать что-то значимое вместо того, чтобы сидеть тут и смотреть на то, чего никогда не смогу получить.

Чарльз понимал, что если она уедет сегодня, то их отношения могут никогда больше не стать прежними. Но также он понимал и то, что у него нет права просить ее остаться. Раны, от которых страдала Рейвен, были не из тех, которые он мог вылечить.

Когда-то он считал, что может давать советы всем. Что может выслушать любую исповедь беспристрастно и сострадательно. Сейчас его сердце бешено колотилось, а злость копилась внутри, не находя выхода, и Чарльз понимал, каким глупым гордецом он был.

Рейвен сказала ему жестокую правду, которую он должен был помнить: у всех нас есть пределы.

Когда она уходила, Чарльз все же заставил себя сказать:

— Я люблю тебя, — ее пораженный взгляд встретился с его, и он добавил: — Это важнее, чем все остальное.

— Надеюсь на это, — сказала Рейвен, закрывая за собой дверь.

Эрик проклинал себя, носился по дому, не в силах поверить, что Рейвен может просто так уйти, едва попрощавшись с Джин. По крайней мере, в первый день. А затем он, видимо, решил не вспоминать о Рейвен вообще.

После некоторых раздумий Чарльз решил на время отложить этот вопрос. Рейвен была права — он не мог контролировать их отношения с Эриком. Помирятся они или нет, когда это произойдет — все это его не касалось.

Но иногда он видел, как на Эрика падала тень потери первого за многие годы близкого друга помимо Чарльза и той преданности, которую они чувствовали друг к другу. Может быть, их связь и была для Эрика чисто платонической, но она, тем не менее, была достаточно сильной.

— Я чувствую себя ужасно, обижаясь на это, — заметил Чарльз, сидя в библиотеке несколько дней спустя. — У Эрика должны быть другие друзья. Я ненавижу то, какими изолированными сделал нас такой образ жизни. Но когда я вижу, как сильно он скучает по Рейвен, это огорчает меня.

— Ты был бы святым, если бы не ревновал, — отец Джером отпил свой кофе. — Но ты не должен позволить своей ревности управлять тобой.

— Я все время думаю о том, что если бы я умер… они в конце концов были бы вместе. Со временем Эрик увидел бы в Рейвен то, что она видит в нем. Может, я и не могу знать это наверняка, но выглядит очень вероятно. И я был так близок к смерти. Как будто всего один шаг, один вдох отделял их от того, чтобы вместе воспитывать Джин в этом доме.

— Почему это так тебя беспокоит?

— Потому что это то, чего бы я хотел в случае моей смерти, — прошептал Чарльз. — Когда я писал то, что считал своим последним письмом, и сказал Рейвен, что желаю ей счастья, я думал именно об этом. Я хотел этого для них с Эриком и для Джин. И теперь эта мысль преследует меня. Может, это напоминает мне о том, как близко я подошел к смерти, настолько близко, что был готов отказаться от того, что теперь никогда не отдам.

Отец Джером кивнул, понимая, но не осуждая.

— Все это время. Она любила его все это время. Как я мог не замечать этого?

— Почему это ухудшает все для тебя? То, что ее чувства к Эрику появились так давно?