Зубами по тёплой, беззащитной коже. Прокусывая до ощущения бьющего потока кипящей жизненной струи. Вяжущий, приторный привкус на языке рекой по пищеводу вглубь, в самое нутро. Сладость. Горечь. Облизывая губы, впиться в послушное твоей воле тело — бездушный живой труп в руках бьётся судорожно и нервно. Глазами в глаза. С любопытством. Ненавистью. Страхом. Равнодушием. Бессмысленным отголоском старой родственной приязни.
25 мин, 30 сек 8876
Чума нагрянула внезапно. Схватила горожан и случайных гостей нашего города за шкирки, как слепых котят, подбросила вверх. Поймала. С глумливым смехом сдавила в плену ладоней, пропахших затхлостью и тленом. Жалостливо, с детским любопытством уставилась в глаза, провела своим хищным коготком по шее, а затем, будто наигравшись, безумно хохоча, ударила об стену. И ошеломлённых, растерянных, сбитых с толку оставила в кажущемся покое, лишь напоследок одарив гнусным шепотком, что надолго поселил в сердцах безотчётный, панический ужас.
Гнетущая атмосфера за какие-то несколько дней окутала город как в белый саван. И тени людей, бредущих по улицам, имели на себе маски отчуждённости и равнодушия: пустые глаза тусклыми пятнами проглядывали на серых лицах, когда-то весёлых и полных жизни, а теперь застывших и стянутых в одну гримасу всеобщей покорности судьбе. Стоны, доносящиеся из домов, где пировала чумная лихорадка, уже не вызывали прежнего любопытства скучающей толпы. Хотя, разве могло быть иначе? Наступило время, когда каждый оказался сам по себе и одновременно соединён цепью тотального несчастья в одну беспощадную поруку. Потому-то люди и тянулись в поисках общества друг друга, и в таком же отчаянном стремлении рвались остаться в совершенном одиночестве. А ветреная плутовка-чума весело носилась в поисках новой жертвы и вырывала её из дома, из-за закрытых ставней, как из толпы, одним прикосновением своих холодных пальчиков. Приникала тонкими алчными губами ко лбу. Выдыхала своё горячечное дыхание в рот. Спасения от её поцелуя не существовало. Каждый заражённый обрекался ею на гибель, гибель в тяжелейших мучениях… Она косила жизни направо и налево… Её смех звучал в свисте ветра, плыл в жарком нагретом воздухе и, казалось, притаился в тишине ночи, чтобы подкрасться и пожрать новую плоть бездушным призраком разгневанной любовницы.
Ты блуждал в туманном отречении от реальности. Неприкаянным гостем рассматривал территорию города, его улицы, дома, площади; заходил в кафе, отыскивал новые места, куда ещё не забирался раньше, хоть и прожил здесь всю свою жизнь; и подолгу замирал на каком-нибудь пятачке земли, взирая с отстраненным любопытством на зелень деревьев, на ослепительно синее небо. И новый день не отличался ничем от старого: те же унылые физиономии обречённых, тот же чистый небосвод, те же мысли, блуждающие внутри твоей головы по сложившемуся в последнее время цикличному пути. Но ходить долго под необычайно жарким для наших широт солнцем не представлялось возможным… Смотреть на лица? Видеть человеческое смятение? Зачем?
Как-то незаметно изменилось твоё поведение, привычки. Теперь ночь казалась лучше дня, когда сами люди, медлительные движения их тел, голоса: неторопливые или наоборот нарочито быстрые — нелепо театральные в своей несбыточной надежде на лучшие времена — резали слух и уносили ноги во тьму, к тишине, завораживающему свету луны, блестящей россыпи звёзд на небе и размышлениям, в которых чума и её последствия играли далеко не первую роль. Ты бежал от давления болезни, от признаков её, даже мысли, но… бесконечно прятаться и дрожать в страхе невозможно. В конечном счёте, это стало ясно и тебе. Смирился. Уже давно, втайне от самого себя, принял неизбежность смерти и теперь безразлично наблюдал за тщетными попытками других обезопаситься, переждать небесную кару, ниспосланную на нас за все грехи человеческого рода. Наверное, ещё в те дни, когда город не находился на осадном положении, а бедствие не грозило свободе, прежнему укладу жизни, спокойствию, будущему всего населения, уже именно тогда предвестие всего воспринялось тобой, и дальнейшее течение жизни не произвело большего воздействия, чем тот вечер и картина гибели маленького существа, такого мерзкого на вид и в тоже время тождественного тебе.
Обыкновенный грызун, с ушками, пушистый. И… хотя крысы вызывают инстинктивное отвращение, но разве не похожи они на нас, людей? Болеют теми же болезнями, живут стаями, гнобят своих более хилых сородичей, так же бессмысленно убивают себе подобных, злятся, сходят с ума, придерживаются строгой иерархии, поражают своим интеллектом, приспосабливаемостью… Но ты думал, конечно, не об этом в тот момент, просто в агонии другой живой твари видел собственную кончину и, заворожённый этим зрелищем, долго ещё продолжал оставаться на прежнем месте.
Гнетущая атмосфера за какие-то несколько дней окутала город как в белый саван. И тени людей, бредущих по улицам, имели на себе маски отчуждённости и равнодушия: пустые глаза тусклыми пятнами проглядывали на серых лицах, когда-то весёлых и полных жизни, а теперь застывших и стянутых в одну гримасу всеобщей покорности судьбе. Стоны, доносящиеся из домов, где пировала чумная лихорадка, уже не вызывали прежнего любопытства скучающей толпы. Хотя, разве могло быть иначе? Наступило время, когда каждый оказался сам по себе и одновременно соединён цепью тотального несчастья в одну беспощадную поруку. Потому-то люди и тянулись в поисках общества друг друга, и в таком же отчаянном стремлении рвались остаться в совершенном одиночестве. А ветреная плутовка-чума весело носилась в поисках новой жертвы и вырывала её из дома, из-за закрытых ставней, как из толпы, одним прикосновением своих холодных пальчиков. Приникала тонкими алчными губами ко лбу. Выдыхала своё горячечное дыхание в рот. Спасения от её поцелуя не существовало. Каждый заражённый обрекался ею на гибель, гибель в тяжелейших мучениях… Она косила жизни направо и налево… Её смех звучал в свисте ветра, плыл в жарком нагретом воздухе и, казалось, притаился в тишине ночи, чтобы подкрасться и пожрать новую плоть бездушным призраком разгневанной любовницы.
Ты блуждал в туманном отречении от реальности. Неприкаянным гостем рассматривал территорию города, его улицы, дома, площади; заходил в кафе, отыскивал новые места, куда ещё не забирался раньше, хоть и прожил здесь всю свою жизнь; и подолгу замирал на каком-нибудь пятачке земли, взирая с отстраненным любопытством на зелень деревьев, на ослепительно синее небо. И новый день не отличался ничем от старого: те же унылые физиономии обречённых, тот же чистый небосвод, те же мысли, блуждающие внутри твоей головы по сложившемуся в последнее время цикличному пути. Но ходить долго под необычайно жарким для наших широт солнцем не представлялось возможным… Смотреть на лица? Видеть человеческое смятение? Зачем?
Как-то незаметно изменилось твоё поведение, привычки. Теперь ночь казалась лучше дня, когда сами люди, медлительные движения их тел, голоса: неторопливые или наоборот нарочито быстрые — нелепо театральные в своей несбыточной надежде на лучшие времена — резали слух и уносили ноги во тьму, к тишине, завораживающему свету луны, блестящей россыпи звёзд на небе и размышлениям, в которых чума и её последствия играли далеко не первую роль. Ты бежал от давления болезни, от признаков её, даже мысли, но… бесконечно прятаться и дрожать в страхе невозможно. В конечном счёте, это стало ясно и тебе. Смирился. Уже давно, втайне от самого себя, принял неизбежность смерти и теперь безразлично наблюдал за тщетными попытками других обезопаситься, переждать небесную кару, ниспосланную на нас за все грехи человеческого рода. Наверное, ещё в те дни, когда город не находился на осадном положении, а бедствие не грозило свободе, прежнему укладу жизни, спокойствию, будущему всего населения, уже именно тогда предвестие всего воспринялось тобой, и дальнейшее течение жизни не произвело большего воздействия, чем тот вечер и картина гибели маленького существа, такого мерзкого на вид и в тоже время тождественного тебе.
Обыкновенный грызун, с ушками, пушистый. И… хотя крысы вызывают инстинктивное отвращение, но разве не похожи они на нас, людей? Болеют теми же болезнями, живут стаями, гнобят своих более хилых сородичей, так же бессмысленно убивают себе подобных, злятся, сходят с ума, придерживаются строгой иерархии, поражают своим интеллектом, приспосабливаемостью… Но ты думал, конечно, не об этом в тот момент, просто в агонии другой живой твари видел собственную кончину и, заворожённый этим зрелищем, долго ещё продолжал оставаться на прежнем месте.
Страница 7 из 8
