Волшебница

Вытащить назад дочь не могла никого. Все разговоры, ругань, слёзы, мольба, угрозы ничего не приносили — переброски повторялись снова и снова, и чаще всего в них попадал я. То ли дочь была сильней привязана к матери, то ли я чаще находился рядом с ней, потому что жена уже прочно сидела на сильных успокоительных и вздрагивала при каждом возгласе дочери, я, по-любому, исполнял роль громоотвода. Потому что я любил её, любил крепкой отцовской любовью, мою маленькую волшебницу, потому что она росла необычайно живым и развитым ребёнком, и я был готов простить ей все те ужасы, которые мне пришлось пережить из-за её прихоти, ради пары минут её звонкого, заливистого, беспричинного детского смеха, когда она летела к небесам на качелях, а потом, возвратившись на грешную землю, и прокричав «Ещё! Сильней!» быть вновь отправленной нежным толчком моей руки обратно вверх, к детскому счастью… Руки уже не росли отдельными кустиками, они уже устилали всё пространство густой порослью, и мне уже приходилось буквально продираться сквозь чащу, тем более, руки стали намного выше, и некоторые уже доставали мне почти по локоть. Иногда та или другая хваталась за меня, поначалу я вздрагивал и судорожно выдёргивал руку или ногу из объятий, но потом привык и даже начал испытывать какое-то удовлетворение.«Ту-у-у-да, ту-у-у-да!»… — шептали они, и я шёл, величественно возвышаясь над колыхавшимися полями. Местность стала холмистой, исчез болотный запах и ноги перестали разъезжаться. Я воспрял духом, уже будучи уверенным, что смогу быстро найти выход. Поднявшись на небольшой, но довольно-таки крутой холмик, я остановился. В низине передо мной происходило что-то непонятное. Непонятное и нехорошее. Я увидел, что стаи рук пытаются вскарабкаться на холм, словно сбегая от чего-то ужасного, что-то гнало их, и они ползли, медленно и неуклюже, отбрасывая более слабых своих собратьев или же попросту вдавливая их в грунт. Остановившись, я прислушался. Нет, зов всё ещё был — «Ту-у-у-да!»…, и он вёл меня именно в ту выжженную дотла низину, из которой бежали в ужасе руки. Я переключил зрение в звуковой диапазон и меня захлестнула волна страха и безысходности. Если в первый раз я увидел всего лишь красный туман и пару угловатых теней, то теперь это была какая-то сплошная какафония из ярких багрово-кровяных всполохов и чёрных образов ночных кошмаров психопата — вот идёт маленькая пятилетняя девочка со снесённым наполовину черепом, из которого виднеется мозг, его даже можно потрогать, он скользкий и мягкий, вот на тебя кидается немецкая овчарка с оторванной нижней челюстью, которая всё ещё болтается на останках кожи, вот идёт, шатаясь, какой-то мужик, падает на колени и с размаху втыкает оба указательных пальца себе в глаза и вытаскивает их с хлюпающим звуком, а с пальцев стекает что-то тёмное и капает на землю, вот идёт девушка с округлым животиком, она вдруг садится на землю и, немыслимо изогнувшись, засовывает свою руку по локоть во влагалище и вытаскивает оттуда извивающийся, истекающий кровью, недоношенный плод, который своими немыслимыми криками порождает новые образы… Я в ужасе закрыл глаза и потряс головой. Зрение вернулось в нормальное состояние. Вглядевшись в низину, я заметил, что долина выжжена в идеальной окружности, лишь края были без резкого перехода, здесь огонь как-бы ослабел, и те руки, которые были обожжены лишь частично, всё ещё пытались спастись бегством. Увеличив картинку, я увидел, что в центре чёрного круга всё ещё копошатся несколько рук над каким-то телом.