Как много в этом слове тайного, глубинного смысла… Но что стоит за его притягательным сиянием, и какова цена его обманчивой лаконичности? Как долго будет продолжаться балансирование на острие, и что находиться там, на другом краю невидимой оси бытия?
91 мин, 7 сек 8870
Я оторвался от запаха и тепла ее кожи только тогда, когда окончательно запутался в крючках и шнуровках свадебного платья:
— Господи милостивый, Мари! Кто придумал все ЭТО! Помоги, милая, не то я пущу в ход зубы!
Смущаясь, она стала сама распутывать тесемки и сбрасывать свои бесчисленные одеяния. Просто удивительно, сколько их нужно, чтобы запеленать и оградить от чужих глаз самое прекрасное творение Бога.
Наконец моя жена вынырнула со всех своих юбок, словно Афродита из пены морской. При виде ее наготы, я на мгновение замер, пораженный и восхищенный одновременно:
— О, Мари… я, должно быть, попал на небеса.
Она робко прижалась к моей груди и прошептала:
— Тогда не мешкай. Пока нас обоих не сбросили с них.
Со своей одеждой я управился в два счета. Несколько секунд мы стояли друг напротив друга обнажение и отрешенные. Потом я протянул к Мари руки и привлек к себе, зашептав в реку ее распущенных каштановых волос:
— Клянусь, что когда настанет пора предстать перед Всевышним, я возьму на себя все грехи. И свои вольные, и твои невольные. Потому люби меня, Мари, на этом свете — на том мы не увидимся.
Теперь я точно знал, что скорее умру сам, чем причиню ей вред, хоть клыками, хоть действиями, хоть даже своими мыслями. А еще я узнал, что такое безграничное счастье.
Глава 12.
Отцовство.
Нужно отдать барону должное — он стойко вынес мою неожиданную женитьбу. Отругал в письме, конечно, но не ринулся немедля во Францию, дабы оторвать голову нерадивому сыну. Лишь в наказание заморозил общие счета в банке. Для вверенных мне дел это оказалось болезненным ударом, но не смертельным — большую часть доходов за предыдущий год я уже успел вложить в отдельно созданный фонд, из которого некоторое время мог выплачивать заработную плату работникам и покрывать налоги. Но большой особняк барона в Париже пришлось не без тайного злорадства продать, переехав белее севернее, в Реймс — город королей и игристого вина.
Наш новый дом был скромнее, чем парижский, но не менее уютен, с большим прилегающим садом и маленьким рукотворным озером. Дав возможность Мари самой командовать обустройством семейного гнездышка, я очень много времени проводил в разъездах, пытаясь куплей-продажей уравновесить свои реальные возможности и недавние финансовые потери. Так незаметно прошел год, наполненный для нас с Мари тоской долгих разлук и страстью кратковременных встреч.
На годовщину свадьбы я преподнес жене жемчужное ожерелье, а она мне — весть о том, что я скоро стану отцом. Новость оказалась неожиданной и волнительно-радостной — мне хорошо помнились слова барона о редкости подобного дара для вампира. Пытаясь оградить Мари от всевозможных забот и житейских неурядиц, я уже не оставлял ее одну дольше, чем это было необходимо для охоты в позднюю вечернюю пору.
Роды, припавшие на первый день весны, оказались ранними, долгими и мучительными. Слушая за закрытыми дверьми час за часом крики любимой женщины, мне едва удавалось сдерживать рык отчаянья и почти физической боли. Но еще более мучительными оказывались минуты тишины, когда страх сковывал душу и сбивал дыхание. Наконец, не стерпев больше этих пыток, я ворвался в нашу спальню, застав там недавно вызванного растерянного врача, вымотанную повитуху и почти бесчувственную Мари, лежащую на ворохе влажного от пота постельного белья. Выставив вопящую о чем-то старуху за дверь, я схватил лекаря за грудки, приподнял над полом и пригрозил страшной расправой в случае смерти жены.
— Ребенок лежит неправильно, месье! А мадам выбилась из сил. Я ничего поделать не могу!
— Неправильно? Как именно!
— Идет ножками вперед!
В ту пору, когда мне только предстояло стать отцом, я кое-что разузнал о родах. Всегда любил ясность во всех вопросах, пусть и настолько интимных. Стоит ли говорить о своем состоянии, когда все накопившиеся тревоги вдруг обрели очертания вполне реальной страшной угрозы?
Отшвырнув врача в сторону, я присел на постель возле Мари, развернул ее на спину и приложил ухо к огромному животу. Я и раньше это делал, когда, млея от нежности, обнимал любимую за талию и нашептывал разные глупости еще не рожденному ребенку. Тогда я дурачился, пытаясь расслышать, как он ворочается, но теперь замер в напряжении, ловя удары крохотного сердца и отметая все иные звуки. Стук жизни своего дитя я услышал справа в нижней части живота Мари. Но его эхо сверху слева натолкнуло на неожиданную запоздалую догадку: то, что я легкомысленно воспринимал за отзвук от стен маленькой вселенной растущего человечка, оказалось другим сердечком. Подняв на лекаря не так злой, как растерянный взгляд, я прошептал:
— Один ребенок лежит головкой вниз. Другой — наоборот. Вы когда-нибудь принимали роды двойни?
— Я… да месье, но одна мать умела от родильной горячки, а другая — от кровотечения. И такие дети очень слабы…
— Довольно! Хватит разговоров! Что нужно делать!
— Ждать, месье. Мадам должна сама…
— Господи милостивый, Мари! Кто придумал все ЭТО! Помоги, милая, не то я пущу в ход зубы!
Смущаясь, она стала сама распутывать тесемки и сбрасывать свои бесчисленные одеяния. Просто удивительно, сколько их нужно, чтобы запеленать и оградить от чужих глаз самое прекрасное творение Бога.
Наконец моя жена вынырнула со всех своих юбок, словно Афродита из пены морской. При виде ее наготы, я на мгновение замер, пораженный и восхищенный одновременно:
— О, Мари… я, должно быть, попал на небеса.
Она робко прижалась к моей груди и прошептала:
— Тогда не мешкай. Пока нас обоих не сбросили с них.
Со своей одеждой я управился в два счета. Несколько секунд мы стояли друг напротив друга обнажение и отрешенные. Потом я протянул к Мари руки и привлек к себе, зашептав в реку ее распущенных каштановых волос:
— Клянусь, что когда настанет пора предстать перед Всевышним, я возьму на себя все грехи. И свои вольные, и твои невольные. Потому люби меня, Мари, на этом свете — на том мы не увидимся.
Теперь я точно знал, что скорее умру сам, чем причиню ей вред, хоть клыками, хоть действиями, хоть даже своими мыслями. А еще я узнал, что такое безграничное счастье.
Глава 12.
Отцовство.
Нужно отдать барону должное — он стойко вынес мою неожиданную женитьбу. Отругал в письме, конечно, но не ринулся немедля во Францию, дабы оторвать голову нерадивому сыну. Лишь в наказание заморозил общие счета в банке. Для вверенных мне дел это оказалось болезненным ударом, но не смертельным — большую часть доходов за предыдущий год я уже успел вложить в отдельно созданный фонд, из которого некоторое время мог выплачивать заработную плату работникам и покрывать налоги. Но большой особняк барона в Париже пришлось не без тайного злорадства продать, переехав белее севернее, в Реймс — город королей и игристого вина.
Наш новый дом был скромнее, чем парижский, но не менее уютен, с большим прилегающим садом и маленьким рукотворным озером. Дав возможность Мари самой командовать обустройством семейного гнездышка, я очень много времени проводил в разъездах, пытаясь куплей-продажей уравновесить свои реальные возможности и недавние финансовые потери. Так незаметно прошел год, наполненный для нас с Мари тоской долгих разлук и страстью кратковременных встреч.
На годовщину свадьбы я преподнес жене жемчужное ожерелье, а она мне — весть о том, что я скоро стану отцом. Новость оказалась неожиданной и волнительно-радостной — мне хорошо помнились слова барона о редкости подобного дара для вампира. Пытаясь оградить Мари от всевозможных забот и житейских неурядиц, я уже не оставлял ее одну дольше, чем это было необходимо для охоты в позднюю вечернюю пору.
Роды, припавшие на первый день весны, оказались ранними, долгими и мучительными. Слушая за закрытыми дверьми час за часом крики любимой женщины, мне едва удавалось сдерживать рык отчаянья и почти физической боли. Но еще более мучительными оказывались минуты тишины, когда страх сковывал душу и сбивал дыхание. Наконец, не стерпев больше этих пыток, я ворвался в нашу спальню, застав там недавно вызванного растерянного врача, вымотанную повитуху и почти бесчувственную Мари, лежащую на ворохе влажного от пота постельного белья. Выставив вопящую о чем-то старуху за дверь, я схватил лекаря за грудки, приподнял над полом и пригрозил страшной расправой в случае смерти жены.
— Ребенок лежит неправильно, месье! А мадам выбилась из сил. Я ничего поделать не могу!
— Неправильно? Как именно!
— Идет ножками вперед!
В ту пору, когда мне только предстояло стать отцом, я кое-что разузнал о родах. Всегда любил ясность во всех вопросах, пусть и настолько интимных. Стоит ли говорить о своем состоянии, когда все накопившиеся тревоги вдруг обрели очертания вполне реальной страшной угрозы?
Отшвырнув врача в сторону, я присел на постель возле Мари, развернул ее на спину и приложил ухо к огромному животу. Я и раньше это делал, когда, млея от нежности, обнимал любимую за талию и нашептывал разные глупости еще не рожденному ребенку. Тогда я дурачился, пытаясь расслышать, как он ворочается, но теперь замер в напряжении, ловя удары крохотного сердца и отметая все иные звуки. Стук жизни своего дитя я услышал справа в нижней части живота Мари. Но его эхо сверху слева натолкнуло на неожиданную запоздалую догадку: то, что я легкомысленно воспринимал за отзвук от стен маленькой вселенной растущего человечка, оказалось другим сердечком. Подняв на лекаря не так злой, как растерянный взгляд, я прошептал:
— Один ребенок лежит головкой вниз. Другой — наоборот. Вы когда-нибудь принимали роды двойни?
— Я… да месье, но одна мать умела от родильной горячки, а другая — от кровотечения. И такие дети очень слабы…
— Довольно! Хватит разговоров! Что нужно делать!
— Ждать, месье. Мадам должна сама…
Страница 18 из 26
