За край

И я сама не поверила, когда мне сказали, что я возвращаюсь домой.

Что я здорова.

Правда, я не совсем была уверенна, что я действительно здорова.

Но потом я словила себя на мысли, что это может быть просто нежелание признаваться в психическом заболевании. Подсознательным.

Ведь псих убежден в том, что он здоров.

А я — псих, ибо все еще помню, каково это… Я все так и рассказала Николаю Петровичу, но меня все равно выписывают.

Ну да, он же врач, ему видней. И на следующей неделе я вернулась домой.

Я здорова.

Это так странно.

Я ожидала, что взгляд вот-вот вернется. Я боялась этого. Я боролась с этим страхом, но он жил во мне вместе с воспоминаниями, вместе с печатью на груди, которую никто не видел.

Так и произошло. Стоило мне только выйти за ворота психбольницы, как я вновь почувствовала этот взгляд.

Он стал еще более жадным, внимательным, он буквально впивался в мою кожу… Он как будто боялся, что я сейчас испугаюсь и сбегу назад, в неуютные палаты больницы. Он боялся меня отпустить, но и в то же время радовался возможности увидеть. Или… радовался чему-то другому?

Мне пришлось собрать все силы и сделать шаг к машине. Потом еще один. И еще. Сесть в машину.

И почувствовать, насколько нежным, тающе-ласковым, бесконечно-счастливым стал взгляд.

Ты тоже радуешься моему возвращению, мой мучитель? Радуешься? Любимой или игрушке?

Или любимой игрушке? (Игрушке любимой? Боже, как я запуталсь!) А может я совершила ошибку? Может мне стоит все таки вернуться?

Хотя как? Пойти, постучать в уже закрывшиеся ворота и сказать: «Пустите, дяденьки, еще на пол года — меня снова мания преследования мучает»?

Водитель, что-то спросил у папы и завел мотор. Мама дома готовит праздничный стол, сообщил мне отец первым делом. Он рад.

Они ведь меня на самом деле любят и не дело прятаться от них за надежными стенами дурдома.

Машина мягко взяла с места и начала разворот, что бы выехать. Именно в этот момент в нее врезалась другая, черная, этакий лакированный гроб… Через два часа моя мама узнает, что я умерла, а папа в больнице. Но меня мучили в тот момент совсем другие проблемы.

Я забилась в объятиях, аки рыбка, выброшенная на берег. Но меня держали крепко. Как будто боялись потерять. Я царапалась, в кровь раздирая кожу на чужих руках. Змеей извивалась, будто надеясьтем самым унять боль.

— Пап-па?! — Прохрипела я.

— Нет, нет. -Мне ответили из далека. Или просто тихо. Державшие меня в стальных захватах руки начали постепенно отпускать. Нет, просто ослаблять хватку, делать ее более мягкой… — Папа как? — Я с трудом попыталась нормально вздохнуть.

— С твоим папой все в порядке. И будет в порядке, поверь мне. Но ты их больше не увидишь. Никогда.

— Что? — Я разогнулась и открыла глаза.

И увидела его. Точней, удивительные лазоревые глаза. Те самые, что сводили меня с ума. Что смотрели и не могли оторваться. Недоверчивые, внимательные, ласковые, с непонятной мне мукой и тревогой на дне. Как будто… — Ты их больше не увидишь. Смирись.

И голос у него приятный. Только надтреснутый, будто ему больно говорить.

И почему я лица не вижу? Только черты. Точней, пятно, похожее на человеческое лицо на фоне остального мира.

— Я умерла? — Наверное, хотя нет, точно, это самый дурацкий вопрос за всю мою жизнь.

— В своем мире — да.

— Он осторожно помог мне сесть и я не менее осторожно оглянулась. Предварительно, правда, проморгавщись. Боль постепенно уходила, а с ней и моя неожиданная слепота.

Все вокруг казалось смутно знакомым, только я не могла вспомнить, где я это видела. Как в дежа вю.

— Здесь — ты родилась.

— Что? — Абсолютно не поняла я.

Он вздохнул. Весьма знакомо так. Весьма. И опустил голову.

Я уже и не сомневалась кто передо мной. И я даже догадывалась, что все таки произошло.

Нет, конечно, он мне все расскажет. Но я могу наперед рассказать, что будет. Точней, что было. Я хоть и псих, но еще не дура.

Что мы жили в разных мирах (он ведь сам сказал), но как-то встретились, как-то почувствовали друг друга. Что он уже не смог пройти мимо меня… Я не знаю многого об нем. И я не могу сказать, что заставило его действовать так, как действовал он. И навряд ли смогу понять хоть когда-нибудь.

Но я точно смогу сказать, что когда я оказалась в больнице, он понял, что делает только хуже. И мне в том числе.

Может, он ушел, что бы я пришла в себя и перестала сходить с ума. Может, он ушел, что бы меня выпустили из больницы. Может, что бы найти способ жить нам вдвоем нормально — видеть, касаться, слышать друг друга… Не знаю.

И я не знаю, что будет дальше.

… Кем он станет для меня — любимым или убийцей?

Я осторожно коснулась его руки, по прежнему лежащей на моем плече.

— Давай ты мне все расскажешь по порядку? Не торопясь… И… Где-то в другом месте, поуютней?

Он вскинул голову, заглянул мне в глаза и сказал:

— Милая моя! Я тебя так ждал!

Он, наверное, хотел бы меня обнять, но лишь посмотрел так, как может только он.

Правильно, мне все еще страшно чувствовать, видеть его рядом с собой. Не говоря о том, что я могу видеть его глаза.