За пределами

Он без усилия поднимается на ноги. Жуткий железный каркас, которым он одет, который продет сквозь него, смазывается до праздной условности, до вычурной абстракции от непринужденного изящества движений. Как сопоставить эту свободу с варварской обрешеткой, как сопоставить вольность его жестов с одеждой, пробивающейся меж верижными витками — черной и заскорузлой, будто она побывала в пожаре, быть может и вместе со своим владельцем, — с одеждой, что крепится к коже крупными хирургическими скобами?

— Хватит, — прошу я. — Не надо. Я должен вернуться.

— О, разумеется! — в той же скучающей манере соглашается он. — Ты должен. Но не желаешь, вот и коротаешь часы нещадного пристрастия в моих широтах. Ты, конечно, вернешься — однако сперва усвоишь урок, который у каждого разный, но в сути сводится всегда к упущенным возможностям. Итак, объяви наконец, почему ты отказался? Почему, имея все ключи к разгадке, ты… ну, хотя бы не припрятал замок до поры?

Вот поэтому, мог бы я возразить, кивнув на моего визави. Вот поэтому, мог бы я подтвердить свой выбор, сорвав с кончиков призраково-прозрачных пальцев непрочно сидящие бирюзовые имплантаты и передразнив неизбежный страдальческий вопль. Но мне претит к нему прикоснуться, претит убедиться, что его — не смертные, смертельные! — пелены подлинностью равны снежистым ресницам и заболоченным глазам, что они способны существовать одновременно. И я довольствуюсь изустной отповедью:

— Меня, к счастью, успели просветить до того, как я наделал бы непоправимых глупостей. Дверь, которую отпирает замок, ведет не к обещанным наслаждениям, а к адовым мукам.

— И что? — равнодушно парирует мой противник. — Это очевидно, и не искателей винить в невежестве отдельных их последователей. Ты винишь огонь, когда он не греет, а жжет?

Он отрешенно взирает на свою свечу, потом припадает к тлеющему фитилю столь же отрешенным поцелуем, снимая нагар, — я отворачиваюсь прежде, чем вспоминаю о филигранной корке вокруг его рта. Он продолжает:

— Нет ничего запредельного. Есть только выход в новые и новые пределы, но не более того. Запредельный цвет — цвет, которого нельзя увидеть, увидеть здесь и сейчас, в заданных пределах. Запредельное наслаждение — наслаждение, которого нельзя ощутить. Охотники за запредельностью, сами того не ведая, стремились к онемению чувств. Что до адовых мук, Вильмош, то они — знак приближения к пределу и удобный случай его преодолеть, если достанет готовности, опыта, вожделения. И так — снова и снова, бесконечно переносить, распростирать вдаль границы, но никогда не достигнуть бесконечности. Адовы муки — всего лишь превышение средних величин. Превышение физического удовольствия — боль. Превышение удовольствия эстетического — синдром Стендаля. О, я признаю за тобой право жить в меру, предпочитать ласку пощечине, но не приходило ли тебе в голову, что даже пощечина — благо, когда нет ни того ни другого, вовсе ничего нет?

Он заговорщически протягивает мне пустую, небрежно расправленную ладонь. На миг смыкает кулак — а затем разжатие, медовой медлительностью подобное половому пробуждению бутона и столь же непристойное, как непристойно всякое обнажение тайны, отпускает вовне, напоказ из сокровенной органической механики неуместный проволочный шип.

— Не правда ли, это приятнее совершенного отстранения?

И я осознаю, что его голос ровен не от равнодушия, а от крайней чувственности, заключенной в нем; и я вот-вот пойму что-то еще… когда нет ни того ни другого, вовсе ничего нет… но здесь, в мире до отсчета эр, в домирье и так нет ничего. И никого.

«С кем ты говоришь, Ре Вильмош? Ты говоришь сам с собой? Кто тут?»

Только волглая тьма. Только непроглядная сырость. Семьдесят или семьсот — в общем-то все равно. Особенно там, где числа пока растворены в хаосе. В начале было…

Ноль.

— Теперь не расскажет. Перестарались.

— Попробуем старый метод. Сенсорная депривация не сработала.

— А вас предупреждали, что не сработает — при таком-то подходе. Когда с плотностью ошиблись или хоть повязку слабо наложили на глаза, и то проку было.

— Нам нужно, чтобы он подписал…