Застывшие Чувства

Едва свыкшись с этим, она сумела рассмотреть окружающую её обстановку. Кажется, это было заводское помещение, литейный цех. Была ли на улице ночь или в цехе темень, не понять. Она стояла на земляном полу, в окружении нескольких человек. Впереди в полумраке высилась какая-то глыба. Мария ничего толком не успела ни рассмотреть, ни понять, — через мгновение прокатилась волна, и она видимо оказалась в чьем-то сознании, потому что теперь моментально поняла, что к чему. Да, она действительно в литейном цехе. Там, справа от нее, в тигельной печи плавится металл. Он греется уже давно и вот-вот будет готов для заливки. Впереди высится форма для новой скульптуры — заказ самого мэра города. Рядом с формой владелец завода — поляк Доброслав Стелинский ругается с мастеровым Зотовым. Но ругается он с ним совсем не по работе, она-то как раз выполнена безупречно. Заводовладелец зол на мастера не по этой причине. Причина его собственная дочь. Он готовит её для именитого столичного богатея и не ему безродному нищему мастеру заигрываться с будущей графиней. Все это скучно и не интересно для нее… нет, для него. Да, она же теперь Павел Андреевич! Мария видит его глазами, слышит его ушами, чувствует все, что чувствует… чувствовал когда-то он. Или это происходит сейчас? Ей… ему скучно. Ему нет дела до господской свары. Он, позевывая, осматривает темные закопченные стены цеха. Уже поздно, спать охота, но Стелинский позвал его и ещё четверых своих подручных. Они нужны ему для острастки. Дело нехитрое. Не впервой им чинить самосуд над рабочими. Павел Андреевич засмотрелся по сторонам, зазевался, упустил нить разговора, а товарищи его меж тем зашевелились. Он присоединился к ним, — как оказалось, заводчик приказал вязать строптивца. Они сделали это быстро и умело. Потом Павел Андреевич решил, что Стелинский заставил высечь того, как обычно бывало в подобных случаях. Так и случилось. Подручные трудились усердно, пороли Зотова узловатыми веревками от души и с каким-то остервенением. То ли по домам всем давно хотелось, то ли ещё была причина. Черт его разберет, что на человека накатит посреди ночи. Павел Андреевич не отставал от сотоварищей. Только когда закончил, распрямился и отер пот со лба, понял, как перестарались они. Зотов лежал в луже крови, а Стелинский склонился над ним, тормошил за плечо и что-то кричал в лицо. Сейчас только Павел Андреевич осознал, что в цеху, во тьме и чаде есть кроме них ещё кто-то. Не их, не заводской, посторонний. Давно тут стоит и смотрит. Уж не соглядатай ли какой? Так чего доброго полиции сдаст. Заводчик понятное дело откупится, а как им быть? Кому объяснять, что заставили их расправу учинить. А Стелинский опять кричит, опять приказывает. Совсем видать голову потерял. Мастеровому и так досталось, так нет. Велит его поднимать и в форму бросить. Подручные без разговоров подхватили полуживого человека и, как есть связанного, потащили на помостья, к горловине формы.

— Что ж мы делаем, православные? Или мы нехристи какие? — выдавил из себя Павел Андреевич.

— Заткни хайло, Пашка, или сам в рыло захотел? — ответил ему угрюмый подельник с черной окладистой бородой.

— Ща попугаем дурака, впредь умней будя, — усмехнулся ещё один, зыркнув через плечо, и Зотов полетел во тьму формы.

Вдруг неожиданно для всех словно тяжелый хобот невиданного зверя мелькнул в воздухе литейный желоб. Подельники едва успели отскочить в разные стороны, как по нему потекла светящаяся и шипящая бронза. Павел Андреевич… нет, Мария вздрогнула, отскочила от полетевших на стороны искрящихся в полумраке брызг… А в следующее мгновение она была уже во тьме. Тело ломило от тупой боли, но шелохнуться она не могла. Связанная по рукам и ногам неудобно лежала она словно в узкой и кривой норе. Дыхание перехватывало от боли в боках, кровь толчками заполняла горло и нос.

Вдруг снизу пространство озарилось, словно бы там распускался бутон диковинного яркого, какого-то волшебного цветка. Он рос быстро, раскрывался и обдавал жаром. Когда Мария поняла, что это было на самом деле и где низ, а где верх, цветок коснулся её и обдал нестерпимым жаром, полился по телу, сжирая одежду и кожу. Легкие задохнулись от жара и вытолкнули из себя последний крик:

— Прости, София… я хотел лишь… Огненный цветок заполнял пустоты формы и тела, выжигал все, что мешало ему на пути, — кожу, плоть, кости, мысли, чувства… Все это сгорало, плавилось и сплавлялось с металлом, застывало в нем. Так некогда застывали насекомые, по недомыслию своему попавшиеся на блеск смоляных капель, ставших потом их ловушкой и могилой.

Сознание не смогло пережить всей этой нестерпимой боли и ужаса и вытолкнуло Марию из чужих воспоминаний. Но видение не оставило её в покое, Мария вновь видела цех глазами Павла Андреевича. Он стоял внизу недалеко от формы и тигеля. Его подельники что-то говорили, кричали и ругались. Очевидным было, что все произошедшее сейчас и для них являлось неожиданностью.

— Где хозяин?

— Где Стелинский?

— Что ж нам-то теперь делать?