Женушка

К родителям не хочется идти, а к Ане тем более.

Мы с ним выпили ещё, я ему посоветовал всё забыть, с Альбиной не общаться и отпустил с миром.

Пару месяцев всё было тихо. Альбина больше не беспокоила, мало-помалу Колька втянулся в прежнюю жизнь, подумывал о свадьбе с Аней: они уж и комнату в общежитии нашли, и приданое готовили. О том, что случилось той ночью, знал только я, больше Коля никому ничего не говорил.

Альбина в эти месяцы из дома выходила редко. А однажды моя мать увидела Альбину на улице, и та, как ей показалось, была с животом. Я не придал этому особого значения — мало ли, что могло показаться? Может, раздобрела просто.

Но не прошло и недели, как Альбина пришла к Коле и его родителям домой, показала свой живот (она действительно была беременна) и сказала, что это от Коли, что ему, мол, надо жениться.

Про экспертизу и прочее тогда ещё не знали, а когда вскрылось то, что произошло несколько месяцев назад, то все уверились, что ребенок действительно Колин. К тому же, больше Альбина к себе мужиков не водила.

Родители Коли не заставляли его жениться. Предлагали дать Альбине денег и отпустить с миром. Но он, видимо, знал, что она так просто не уйдёт. И, к нашему глубокому удивлению, решил на ней жениться.

Спустя месяц сыграли нехитрую свадьбу. Большинство Колькиных друзей не пришло, но я там был, и причём пришлось мне быть свидетелем — больше никто не хотел. Колька выглядел осунувшимся, потерянным — таким же, как в тот день, когда пришёл ко мне от Альбины. Альбина же, напротив, так и сияла: была счастлива.

После свадьбы молодые уехали из посёлка. Спустя некоторое время уехал и я: поселился в Москве, женился, всё у меня было хорошо. И вот, спустя несколько лет, иду я по Москве и вижу — навстречу мне Колька. Похудевший, угрюмый, осунувшийся (от жизнерадостного паренька, души компании ничего не осталось), но Колька. Он меня сначала не узнал, а потом обрадовался страшно. Я повёл его к нам домой, познакомил с женой и детьми. Как он восхищался, что у меня всё хорошо! Ну, под водочку и я у него спросил про его жизнь, про Альбину. И тут из него полилось:

— Плохо всё, Игнатич. Всё просто ужасно. Не могу я так больше — хоть помирай. С ведьмой живу, будь она проклята! Уехали мы после свадьбы в Москву — не мог я в посёлке оставаться, стыдно мне было людям в глаза смотреть. Ребенка она не родила — случился выкидыш. Я как узнал, то, прости Господи, обрадовался. Думал, теперь смогу уйти от неё. Но нет. «Если уйдёшь, — говорит, — скажу, что ты меня ножом пырнул». И на этих словах берет нож и как полоснёт себя по руке, потом по другой. И ни вскрика, ничего. Улыбается, а у самой кровь стекает. Нечувствительная она к боли была, чертовка. Сестра мне рассказывала: как-то готовили они с ней чего-то, и у Альбины кольцо упало в кастрюлю с кипящей водой. А она просто спокойно его достала. Руки все обожжённые, кожа слезает — а ей хоть бы что. И таких случаев сколько было — не сосчитать. Завёл я себе с горя любовницу. Не могу, думаю, так жить. Так что ты думаешь? Не прошло и месяца, как эту несчастную девку машина сбила насмерть. А дома у нас что творится — я домой ходить боюсь. Всё кресты перевернутые вешает, травы какие-то, бормочет что-то по ночам… Я ведь сколько раз уйти порывался. А она всё за нож хватается. Один раз взяла, и ты не поверишь — палец себе отрезала. Просто отхватила его и всё. Сказала, что если вздумаю уйти, пойдёт и скажет, что я ей отрезал. У меня уж и мать с отцом умерли, от стыда, наверное. А она ведь как мою мать изводила! Едва я к родителям от неё уезжал — у них в доме начинали странные вещи происходить, мать заболевала. Я к ним в последнее время вообще не ездил, через сестру справлялся. Не могу так больше, Игнатич. Лучше умереть или в тюрьму сесть, только бы кончилось.

Я, признаться, от этой тирады оробел немножко. Коля ушёл от меня тогда, и больше мы с ним не встречались.

А спустя два года я узнал, что он сидит в тюрьме за убийство жены. Не выдержал всё-таки.

И ведь ты подумай: как хорошо и удачно могла у него повернуться жизнь, если бы не та далёкая ночь. А, да что теперь говорить…