Все знают Ларанта. Когда родители умерли, его отправляли учиться в Кебонрос, а ещё через полгода он сбежал.
45 мин, 42 сек 18775
— Кого ты имеешь в виду? Животные?!
— Люди! Мои родственники! Их слуги! Крестьяне, наконец.
— Ах, люди… — похоже, он не особенно отличал их от животных, — Крестьяне, насколько я могу судить, почти не пострадают. Они не причём и едва ли понимают, что происходит…
— Что происходит!? Что???
Он знал, что вопрос я задаю другой. И ответил на тот, правильный.
— Они мне не нужны. Я не хочу и не могу их спасать. Тебя — могу.
— Они — моя родня…
— Не больше, чем мать. А внутри всё одинаковое. Но ты не из них, Блуждающий Огонёк.
— Неправда!
Он одел шапочку и взял меня за запястья. Что-то укололо, словно в вены крови потёк талый лёд. И он ответил — не словами.
Я забыл, то, что он показывал. Запомнил только слово: Тха Као. До сих пор его помню.
Ларант, заклинаю тебя, всем святым, что у тебя есть. Не важно, что это и где, важно лишь, чтобы ты не обронил это, уходя из зыбкого тумана юности. Если это расположено в храме, я заклинаю тебя этим. Если это память обо мне, я заклинаю тебя памятью обо мне. Если это сердце какой-нибудь девушки — я не против, лишь бы ларец для клятвы оказался достаточно прочным.
Заклинаю тебя, Ларант — чтобы ты не сделала с тобой твоя джизнь и что бы ты сам не сделал со своей жизнью, на какую дорогу тебя бы не забросило, и какая бы дорога, ликуя, не бросилась под ноги, кто бы не был рядом с тобой или вдали от тебя, кто бы не владел твоим сердцем, разумом и желудком — никогда, НИКОГДА даже не мечтай о Тха Као.
И не старайся узнать, что этот такое, где это расположено или когда это происходит.
— Так, — Ларант оторвался от бумаги и оглядел всю компанию. Потом глянул на небо — день, словно сообразуясь с ходом повествования, постепенно катилось к закату, — Тут я хочу вас попросить. Я НЕ ЗНАЮ, что такое это Тха Као и не имею не малейшего желания узнавать. Идёт?
— А от нас что требуется?— Тейс оправилась первой.
— Не дразнить меня этим. Никаких приветствий, невинных шуточек и изощрённых намёков. Хорошо?
— Конечно.
В наступившей тишине Ларант ещё раз посмотрел на слушателей и понял, что не о каких дразнилках не может быть и речи.
Вечер был тёплый, мягкий, сад дышал ароматом сладких листьев, но трое сидели закоченевшими. Тени одевали их, словно серый лёд.
Им было слишком страшно, чтобы издеваться.
И Ларант продолжил.
Однажды ко мне пришёл здоровый сон — хороший, терпкий, освежающий, словно проточная вода. Я спал и спал, насыщаясь, а когда проснулся, на моём лице лежал свет.
В домике опять была дверь. Снаружи был солнечный полдень, лес чирикал на тысячу голосов.
Я вышел и уселся на камень, немножко выпиравший из стены. Хотелось пить и есть, все жилы обмякли, словно струны, когда раскрутишь колки. Но душе было всё равно. Хотелось смотреть на небо, на вершины далёких гор, на листья, расцвеченные пятнышками солнечного света. Хотелось увидеть летящего ибиса с червяком в клюве, похожем на длинный красный шнурок — он летит кормить птенцов, ведь только люди бросают своих детёнышей или питаются их несчастьями. Хотелось убедиться, что земля одна, небо одно, мирозданье одно и боги хранят его, ибо иначе и быть не может.
Только к полудню я пустился в путь. Моё сердце билось ровно, каждым ударом подтверждая, что на мне нет чужого взгляда — ни матери, ни дяди, ни Маленького Всадника. В первый раз за всю жизнь (сейчас я думаю, что и в единственный) я просто шёл по траве и был самим собой.
Я не стал сворачивать к деревне. Всё равно все уже в поле, да и едва ли кто-нибудь понял, что произошло.
Веленга встретила меня запертыми воротами. В абсолютной тишине я обошёл частокол, подошёл к калитке и дёрнул за ручку. Там тоже было заперто. Сквозь окошечко была хорошо видна приоткрытая дверца сарая и несколько деревьев. Листья были в целости, плоды превратились в комья чёрного пепла.
«Без единого слова и без единой мысли» я отошёл на дорогу и зашагал к деревне. Староста Натонг, открывая дверь, не сказал не единого слова — просто пропустил и оказывал почести, какие подобают благородному гостю. Я ел, пил, а в остальное время просиживал в своей комнате или во дворе, под навесом. Я просто не знал, куда идти и что делать.
Из столицы приехал Такьев, наш управляющий. Он долго не мог открыть ворота и приказал бы их ломать, если бы я не показал ему подземный ход. Ума не приложу, почему я им не воспользовался раньше.
Строения и сад почти не пострадали — только некоторые плоды спеклись, как будто лежали в костре, причём прожгло их до самой сердцевины. От малейшего прикосновения они даже не падали — осыпались с нетронутых черенков. Ещё были капли зеленоватого стекла на камнях очага и пороге. Много позже обратили внимание, что исчезли развешенные под кровлей медные кружочки — так поздно, что мы и голову ломать не стали.
Тел, костей, пепла, украшений мы не нашли. Следов тоже. Почва в саду была нетронута. Сорок с лишним человек растворились в воздухе, словно сахар в молоке.
— Люди! Мои родственники! Их слуги! Крестьяне, наконец.
— Ах, люди… — похоже, он не особенно отличал их от животных, — Крестьяне, насколько я могу судить, почти не пострадают. Они не причём и едва ли понимают, что происходит…
— Что происходит!? Что???
Он знал, что вопрос я задаю другой. И ответил на тот, правильный.
— Они мне не нужны. Я не хочу и не могу их спасать. Тебя — могу.
— Они — моя родня…
— Не больше, чем мать. А внутри всё одинаковое. Но ты не из них, Блуждающий Огонёк.
— Неправда!
Он одел шапочку и взял меня за запястья. Что-то укололо, словно в вены крови потёк талый лёд. И он ответил — не словами.
Я забыл, то, что он показывал. Запомнил только слово: Тха Као. До сих пор его помню.
Ларант, заклинаю тебя, всем святым, что у тебя есть. Не важно, что это и где, важно лишь, чтобы ты не обронил это, уходя из зыбкого тумана юности. Если это расположено в храме, я заклинаю тебя этим. Если это память обо мне, я заклинаю тебя памятью обо мне. Если это сердце какой-нибудь девушки — я не против, лишь бы ларец для клятвы оказался достаточно прочным.
Заклинаю тебя, Ларант — чтобы ты не сделала с тобой твоя джизнь и что бы ты сам не сделал со своей жизнью, на какую дорогу тебя бы не забросило, и какая бы дорога, ликуя, не бросилась под ноги, кто бы не был рядом с тобой или вдали от тебя, кто бы не владел твоим сердцем, разумом и желудком — никогда, НИКОГДА даже не мечтай о Тха Као.
И не старайся узнать, что этот такое, где это расположено или когда это происходит.
— Так, — Ларант оторвался от бумаги и оглядел всю компанию. Потом глянул на небо — день, словно сообразуясь с ходом повествования, постепенно катилось к закату, — Тут я хочу вас попросить. Я НЕ ЗНАЮ, что такое это Тха Као и не имею не малейшего желания узнавать. Идёт?
— А от нас что требуется?— Тейс оправилась первой.
— Не дразнить меня этим. Никаких приветствий, невинных шуточек и изощрённых намёков. Хорошо?
— Конечно.
В наступившей тишине Ларант ещё раз посмотрел на слушателей и понял, что не о каких дразнилках не может быть и речи.
Вечер был тёплый, мягкий, сад дышал ароматом сладких листьев, но трое сидели закоченевшими. Тени одевали их, словно серый лёд.
Им было слишком страшно, чтобы издеваться.
И Ларант продолжил.
Однажды ко мне пришёл здоровый сон — хороший, терпкий, освежающий, словно проточная вода. Я спал и спал, насыщаясь, а когда проснулся, на моём лице лежал свет.
В домике опять была дверь. Снаружи был солнечный полдень, лес чирикал на тысячу голосов.
Я вышел и уселся на камень, немножко выпиравший из стены. Хотелось пить и есть, все жилы обмякли, словно струны, когда раскрутишь колки. Но душе было всё равно. Хотелось смотреть на небо, на вершины далёких гор, на листья, расцвеченные пятнышками солнечного света. Хотелось увидеть летящего ибиса с червяком в клюве, похожем на длинный красный шнурок — он летит кормить птенцов, ведь только люди бросают своих детёнышей или питаются их несчастьями. Хотелось убедиться, что земля одна, небо одно, мирозданье одно и боги хранят его, ибо иначе и быть не может.
Только к полудню я пустился в путь. Моё сердце билось ровно, каждым ударом подтверждая, что на мне нет чужого взгляда — ни матери, ни дяди, ни Маленького Всадника. В первый раз за всю жизнь (сейчас я думаю, что и в единственный) я просто шёл по траве и был самим собой.
Я не стал сворачивать к деревне. Всё равно все уже в поле, да и едва ли кто-нибудь понял, что произошло.
Веленга встретила меня запертыми воротами. В абсолютной тишине я обошёл частокол, подошёл к калитке и дёрнул за ручку. Там тоже было заперто. Сквозь окошечко была хорошо видна приоткрытая дверца сарая и несколько деревьев. Листья были в целости, плоды превратились в комья чёрного пепла.
«Без единого слова и без единой мысли» я отошёл на дорогу и зашагал к деревне. Староста Натонг, открывая дверь, не сказал не единого слова — просто пропустил и оказывал почести, какие подобают благородному гостю. Я ел, пил, а в остальное время просиживал в своей комнате или во дворе, под навесом. Я просто не знал, куда идти и что делать.
Из столицы приехал Такьев, наш управляющий. Он долго не мог открыть ворота и приказал бы их ломать, если бы я не показал ему подземный ход. Ума не приложу, почему я им не воспользовался раньше.
Строения и сад почти не пострадали — только некоторые плоды спеклись, как будто лежали в костре, причём прожгло их до самой сердцевины. От малейшего прикосновения они даже не падали — осыпались с нетронутых черенков. Ещё были капли зеленоватого стекла на камнях очага и пороге. Много позже обратили внимание, что исчезли развешенные под кровлей медные кружочки — так поздно, что мы и голову ломать не стали.
Тел, костей, пепла, украшений мы не нашли. Следов тоже. Почва в саду была нетронута. Сорок с лишним человек растворились в воздухе, словно сахар в молоке.
Страница 11 из 12
