Жизнь без людей

Он не мог поверить в эти слова. Он не мог исправить того человека, каким себя знал, чтобы жить с осознанием содеянного. Он не был убийцей. Он любил всех людей. Он лишь хотел спасти планету, спасти людей от вымирания.

Как же он смог убить двух людей и одного подверг вивисекции? Это же какой-то кошмар.

Но разве я не говорил всегда, что если лишение жизни одного человека, или даже ста, спасает миллионы будущих поколений, то это является моральным долгом? Разве я не говорил этого?

Так говорил Геймлих. Это его слова, из его книги. А теперь Геймлих за решеткой, возможно, на всю оставшуюся жизнь, за попытку стерилизации сотен миллионов женщин. И Тодда, наверно, тоже скоро закроют за то, что он сделал с Николен, Терренсом, а теперь и Стефани.

Я убил ее. Я убил Стефани.

Тодд колебался ровно до того момента, как он опустил молоток на ее живот, стирая в порошок их нерожденного ребенка. Он не был уверен, что убил Стефани. Он собирался раскроить ей череп, но у него дрогнула рука. В ее глазах были нежность, печаль и сочувствие, и все это было адресовано ему. Она испытывала к нему симпатию, когда он стоял над ней, только что измолотивший ей живот, приготовившийся расколоть ей череп следующим ударом. Она выглядела растерянной и напуганной, но по-прежнему любила его. Он предположил, что это какой-то извращенный вариант синдрома подвергаемой побоям женщины. Раньше с ней дурно обращались. Возможно, где-то глубоко внутри себя, она приравнивала дурное обращение к любви. Он не знал, не был уверен, не хотел подвергать это психоанализу. Он знал лишь, что она не испытывала к нему ненависти. И поэтому рука у него дрогнула.

Группа мужчин, тоже занимавшихся на дорожке пробежкой, угрожающе надвигалась на него. Один из них толкал перед собой коляску.

На мгновение Тодд отметил абсурдность того, что кто-то толкает детскую коляску к парню, только что избившему беременную женщину молотком, а потом подхватившему велосипед и давшему из парка деру.

Он не знал, умерла ли Стефани, но был совершенно уверен, что детей у нее уже не будет.

Тодд не знал, куда ему сейчас податься. Не знал, что делать. Полиция будет его искать. Его миссия скоро закончится, а он так мало сделал. Геймлих собирался стерилизовать весь город, а он лишь попытался уговорить толстую королеву пособий из трейлерного парка избавиться от ребенка, убил распутного осеменителя, стерилизовал шлюху-наркоманку и сделал ей аборт, а теперь убил своего собственного еще нерожденного ребенка. Не так уж и много.

Он не продолжил дело Геймлиха. Он ничего не добился. Нужно сделать что-то еще. Пока копы не поймали его, ему нужно получить реальный результат. Возможно, он убил Стефани за дело. И теперь ему нельзя останавливаться.

Он доехал до Маркет-стрит, бросил велосипед в переулке, и сел в автобус, идущий в город. Сердце у него билось так, словно было готово выпрыгнуть из груди. Наверное, он походил на преступника, оглядывающегося через плечо и вжимающего голову в плечи при появлении патрульной машины. Он уже собирался выйти из автобуса, когда на глаза ему попалось объявление.

Оно гласило: «Жизнь начинается с зачатия. Позвольте помочь вам спасти жизнь» Это была реклама места, называвшегося Хэйвен Хаус, приюта для матерей-одиночек. Того места, о котором говорила его начальница. Тодд прошел в переднюю часть автобуса. Наклонился и обратился к водителю.

— Как мне добраться до Ди-стрит и Пятой авеню?

— Выходите и езжайте на метро в западном направлении. Выйдите на станции «Пятая авеню».

— Спасибо.

Тодд вышел из автобуса и направился к подземке. При нем по-прежнему была его курьерская сумка с медицинскими принадлежностями и инструментами.

Он сможет сделать еще много чего хорошего.

В метро Тодд открыто уставился на молодую пару. По всей видимости, влюбленные подростки. Они обнимались и целовались с какой-то старомодной нежностью, а их отношения еще не были испорчены горем и враждой. Тодд хотел попросить их никогда не заводить детей. Хотел объяснить им.

— Эй.

Тодд наклонился и шепнул паре, ворковавшей на сиденье вагона. Они не посмотрели на него, и, похоже, даже не заметили, что он к ним обратился.

— Эй! — сказал Тодд чуть громче. На этот раз они оба обернулись и посмотрели на него. Девушка выглядела раздраженной, но парень, напоминавший какой-то гибрид гранж-рокера и хиппи, довольно улыбнулся, будто очнувшийся от приятного сна. Он даже зажмурился и зевнул.

— В чем дело, мужик?

— Вы, что, влюблены друг в друга?

На этот раз они оба улыбнулись. Девушка была чуть полноватая, с маленькой грудью и широкими бедрами. Она была одета во все черное. Черная помада на губах, черные тени, и кроваво-красный маникюр. Волосы выкрашены в белый цвет. Похоже, она провела много одиноких вечеров за чтением Энн Секстон и Эмили Дикенсон, слушая «The Cure» и«Depeche Mode», или их современные эквиваленты, пока не встретила мужчину своей мечты. Они оба выглядели так, будто когда-то составляли списки одноклассников, которых хотели убить.

— Да, влюблены.

— Я его люблю.