Зловещее хихиканье в темноте

— Ты чего? Что это стобой опять?! — Антоныч с нескрываемым страхом смотрел на меня.

— А ты что, не слышишь? Вот сейчас снова: бом-м, бом-м… — Нет, ничего не слышу. Да ты что? Что с тобой сегодня такое? На-ка вот, хлебни еще пивка, успокой нервы!

Прямо у меня под ухом раздался скрипящий голос: «Ну все, теперь не уйдешь. Раньше надо бежать было!» Я почувствовал, как что-то мокрое и липкое задело меня за щеку. Я резко развернулся, так что ветхий стул не выдержал — одна из его ножек подломилась, и я грохнулся на пол. Я снова узрел это нечто, этого маленького посиневшего пионера! Теперь он сидел на шкафу со списанными географическими картами и гнусно хихикал. Его рыжие волосы, спутанные и слипшиеся от чего-то, торчали, словно иглы дикобраза. Из ноздрей падали белые и желтые червяки, которых он ловко подхватывал и отправлял в рот.

— Анто… Антоныч! — прохрипел я, вцепившись в стул, — убери его! Вон он, на шкафу!

Но Антоныч, казалось, совсем ничего не видел и не слышал. Он уже попивал пиво из никелированной кружки и грыз сушеный рыбий хвостик, приговаривая при этом что-то вроде «эх, надула, скотина, а сказала, что свежие».

— Антоныч! Очнись! — заорал я, пытаясь встать.

Антоныч меж тем спокойно приготовил «ерша», чокнулся с невидимым собутыльником и залпом выпил. С изумлением и страхом я увидел, что вторая кружка сама собой поднялась в воздух, чокнулась с глупо улыбающимся сторожем и КТО-ТО выпил ее, аппетитно захрустев вслед огурцом. Меня же старый пьяница не видел в упор. Я закричал и кинулся к нему, стал трясти за плечи — все было без толку! Мои руки даже не чувствовали его! Они ничего не чувствовали, кроме воздуха! Смертная тоска… Гнусный смех пионерского отордья на шкафу звучал траурным маршем по мне. Все превратилось в бессмыслицу, уйти из которой невозможно ни так, ни эдак.

Вдруг едкий зеленый свет ударил мне в глаза, и какая-то гарь заполнила мои легкие. Меня завертело волчком, я понесся куда-то сквозь полную темноту. Лишь кое-где темноту пронизывали серые и зеленоватые лучи, в которых мелькали разные картинки. Ужас потихоньку отпускал. И вот, миновав какие-то странные коридоры, о существовании которых в школе даже не подозревал, я очутился в небольшом зале, в центре которого стоял огромный кипящий булькающий котел. В зеленоватой жиже мелькали детские ручки, головки, и ножки. Возле котла стояла старая отвратительная особа. Она помешивала гнусное варево черпаком из берцовой кости и половинки черепа. Время от времени она пробовала свою бурду… Еще в этой комнате, где не было ни дверей, ни окон, в нише стены стояла очень страшная статуя — настолько страшная, что я осмелился взглянуть на нее лишь мельком и успел рассмотреть только череп с рогами, а под ним — женские груди и бедра… Возле небольшого изящного столика, на котором было разложено что-то донельзя мерзкое, красно-желтое, колдовали двое. Один из них был директор школы, гадкий сморщенный тип. Сдвинув на лоб очки в позолоченной оправе, он, орудуя маленьким ножичком, умиленно заглядывал в лицо второму. Тот, высокий, широкоплечий, в темном костюме, не показывал мне своего лица. Мне бросился в глаза перстень на его руке. Красный камень мерцал в полутьме, точно звериное око.

— Ну, а с ним что? — пакостно хихикнул директор и махнул в мою сторону окровавленной рукой.

— Пусть остается! Лишний сторож не повредит, — не глядя на меня произнес высокий, манипулируя какими-то непонятными предметами.

Вот, пожалуй, и все. Я не верил раньше в призраков, а теперь, когда сам стал призраком, не хочу в них верить еще сильнее. Живу я в подвале, нас тут целая семья. Когда я сплю, то слышу сквозь сон, как тело мое где-то на далеком кладбище сковывает сквозь гроб зимняя мерзлота. Мне от этого становится грустно… Разок заглянул к Антонычу. Тот, рассказав очередному новому сторожу, как я умер «от кровоизлияния в мозг прямо за столом, попивая пивко», стал настраивать свой телевизорчик, чтобы насладиться похождениями специальных агентов Маудера и Скалли. Мне стало противно, и Антоныча я больше не навещаю. Сплю я днем, а ночью слоняюсь вокруг школы, оберегая нашу святыню. И всякая шваль, нутром чуя мое гибельное присутствие, спешит прочь. Пионер в галстуке все время висит в раздевалке, только, к счастью, не все его видят. Иногда мы болтаем.

Конечно, быть привидением, может, и не плохо — для тех, кто испытал уже все остальное. А я так и не познал этой… как ее… «настоящей любви». Серая тень распадающихся костей обречена на вечное НИЧТО.