Брюква (страшная сказка)

Помнил Игнат мало, на деревне об этом говорит боялись, к тому ж через полгода уехали они всей семьей из Пятерихи, отец его решил на переселении счастья попытать, вернулся Игнат уже немолодым в деревню, никого из тех, кто ему это сказывал, и не осталось в живых. Еще покалякали чуток. Затем совсем на улице стемнело, разговор сам увял, расходятся люди по домам, качая головой.

Настала осень. Днем все усердно работали на сборе урожая. Как-то вечером сентябрьским все сидели за столом и ели кашу из общего котелка. Зоя была молчалива и мрачна, под обоими глазами ее красовалось по синяку. Вчера был банный день, она с Афанасием пошла в баню. В этот день он был сильно навеселе, она говорила ему, чтоб он не ходил, но он лишь бранился на нее. «Полька, а ну натаскай воды в баню!» — велел Афанасий Поликарпу. Трезвым он сам это делал, но тут понял, что не сдюжить ему, любо лень с пьяных глаз обуяла. Афанасий был мужик работящий, но все больше пьющий, а по пьяни работать он не любил. Поля натаскал воды, а потом слышал, как в предбаннике отец сильно ударил мать.«За что!?» — с изумлением и обидой воскликнула она.«Ай, да просто так!» — с усмешкой отвечал Афанасий. Потом все повторилось еще один раз. Зоя хотела в чем была выскочить на улицу, но Афанасий удержал ее.

— Стой, глупая баба, кто меня парить будет.

— Пусти, руку больно!

— Все, отпустил, да только ты не смей сдыгать. Ладно уж, хватит тебе подарков на сегодня, — Афанасий расхохотался, развеселившись своей шуткой. — Ступай в парилку.

Поля тряхнул головой, отгоняя воспоминания вчерашнего дня, продолжая степенно есть кашу. Такой уж он был — все делал добротно и не спеша, основательно, ну прямо вылитый дедушка в молодости. В то же время дед Спиридон был как будто сам не свой, ел рассеянно, все время вертел пальцем в ухе.

— Да, что ж ты все в ухе-то копаешь! — не выдерживает баба Анна.

— Ох, все жужжание како-то: то в ухе, то возле уха, сладу с ним нет.

— Ты больше пальцем-то копай в нем, совсем, старый, оглохнешь.

— Нет, ведь, продолжает, вы посмотрите не него, — не унимается бабушка. — Что ты нашел там, клад?

— Без тебя тошно.

Встал Спиридон и поплелся на печь, так и не поев ладом. Люба задумалась, смотрит на печь, где дед под одеялом ворочается. Тут неприятность — падает у нее прямо на платье крупный кусок каши. Афанасий отвешивает Любе крепкий подзатыльник. «Чтоб немедля все отстирала, останется пятно — выпорю тебя вожжами,» — грозит отец дочери, хмуря брови. Мишутка с Гришуткой так и прыснули в кулак, давясь смехом.

Битье вожжами для детей было самое тяжкое наказание, когда уж сосем набедокурят крепко. Намедни Мишутка курицу раздавил: разыгрались они с Гришуткой в казаков, стали скакать как оголтелые по двору, да он и не заметил, как рядом с курятником оказался, а потом со всего размаху на курицу прыгнул, сломал хребет ей. Перепугались они с Гришуткой, да и дали деру в лес. Потом всем четверым детям тумаков досталось, даже Поликарпу, которому всех меньше приходилось терпеть от отца. Был Поля с детства сурьезный и никогда не озорничал и случайных проступков не допускал. Отец крепко осерчал, требовал, чтоб признался «преступник» и грозился вожжами его проучить.«Кто же теперь признается, после такого обещания?» — недоумевала Люба. Она видела, что это был Мишутка, но не выдала его.

Люба встала из-за стола, переоделась за перегородкой, и вышла в сени. До слез ей обидно стало, что Мишутка так и ждет, чтоб ее поколотили, «вот скажу про тебя отцу, будешь знать, стервец» — думала Люба, бредя на реку застирывать пятно от каши, но знала, что язык у нее не повернется брата выдать, так только — душу отвести она это про себя говорила.

Стало совсем холодать, уже и первый снежок землю припорошил. Чинил как-то дед Спиридон дверь в конюшню, да видать не поберегся и простуда его одолела. Целыми днями дед лежал на печи, спускался изредка — похлебать от супа отвара горячего с хлебными мякишами, что ему Анна готовила, да на улицу по нужде. Все кашлял и хрипел. А потом затих. Вроде и жив еще, но с печи не слазит.

Зима проходит, все хуже деду, думают домашние, что помрет он со дня на день, но он пока держится.

Наступила очередная весна, восемнадцатая в жизни Поликарпа. Был теплый майский вечер. Вернулся Афанасий домой трезв, но сильно злющий. Был он три дня назад в городе, купил там новые сапоги, а их у него в первый же день украли. Винил он в первую очередь семью свою, потом на соседей грешил. Все дни эти злющий ходил. Зоя масло в огонь подливала, говоря, что де пропил он деньги и сапог не купил. Ей он их не успел показать. Поликарп видел, как отец новые сапоги на улице тряпкой протирал, но матери не сказывал — больно тошно ему было в это лезть.

В тот день особенно свирепел Афанасий. В дом зашел, детям по подзатыльнику раздал, Поликарпу кулаком по макушке стукнул.

— Лоботрясы, запорю!

— Да, что ты, с ума сошел, что ли окаянный! — орет на него Зоя. — Иди на двор, корове сена положи!