Цикл «ФОТУРО»

— Да, да, слушаю! Что? Нет, Каркасова мы печатать не будем, и не просите! Как это — обязательно? Да вы видели его материал? Это же ра-зо-бла-че-ние, понимаете вы или нет? Не надо меня просить — нет, нет и еще раз нет! Хоть что делайте! Что? Он стреляться хочет? Пусть стреляется! Обновить его — это не проблема! Да? — обратился он ко мне.

— Чем могу помочь? Кто вы такой, собственно?

— Я — Александр Кисловский… — начал было я.

— Не продолжайте! — перебил меня редактор.

— Шар, да? Ну, я так и подумал — шар! Вы, голубчик, не туда пришли, — похлопал он меня по плечу.

— Мы вам ничем помочь не можем!

— Как это — не можете? — удивился я.

— А как же…

— Без как же! Сказано — не можем, значит — не можем. Ну, не прессы это дело, понимаете, не пре-ссы!

— А чье же?

— Ученых из Института! Это пусть они с шарами разбираются, а нам своих забот хватает! Вы не поверите, но от меня требуют, чтобы я напечатал материал Каркасова! Каркасова, вы только подумайте! А вы его читали?! — он почти визжал.

— Читали вы его?!

— Нет, — смутился я. — не читал.

— А почитайте! — редактор сунул мне в руки ворох скомканных листов.

— Почитайте и подумайте, можно ли такое печатать? Это же черт знает что!

— Хорошо, — я взял бумаги.

— Я обязательно прочитаю. Но скажите мне, пожалуйста, как вы узнали о шаре? Я, собственно, не в претензии, событие это и вправду замечательное и интересное для науки, но как? Я просто хочу сказать, что единственными свидетелями его появления были я и моя жена…

— Все вопросы к Цатурову! — отмахнулся от меня редактор.

— Это его материал. Адрес спросите в приемной. Все, мне некогда, до свидания.

Я вышел из кабинета редактора несколько ошарашенный. Какой еще Цатуров? Воистину, это происшествие приобретает все более странный оборот. Я попытался обдумать события, что уже произошли. Итак, сперва была крохотная черная точка, которая за ночь превратилась в шар размером с футбольный мяч. Затем была моя ссора с Машей, которая кончилась тем, что я ударил ее молотком по голове. Странно, но даже теперь я об этом не жалел. Поступок казался мне правильным. Что еще? Я спрятал тело в шар — это был первый раз, как я с ним взаимодействовал.

В приемной я взял у секретарши адрес Цатурова. Делать мне все равно было нечего, и я отправился прямо к нему.

Цатуров жил в старом квартале, который после войны строили пленные немцы. Дома здесь были ветхие, двухэтажные, а обитали в них преимущественно старики. Возле подъезда, где была квартира Цатурова, я увидел разбросанные по земле еловые ветки.

— Кто-то умер? — спросил я мужика, сидящего на лавке.

— Ну да, — кивнул тот.

— Журналист, молодой еще. Только вчера еще живой был, а сегодня — все! Эх, вот оно как бывает.

— А отчего он умер? — спросил я.

— Сердце, — сказал мужик.

Я вошел в подъезд, поднялся на второй этаж. Дверь в квартиру Цатурова была открыта, и туда-сюда сновали люди.

— Вы к кому? — спросила меня пожилая женщина.

— Неужели к Гришеньке? — и залилась слезами.

— Нету Гришеньки, умер мой сокол ясный!

— Антонина Григорьевна, успокойтесь, — попыталась утешить ее девушка в кожаной куртке.

— Вы знакомый Гришин, да? — спросила она меня.

— Очень жаль, но Гриша только что скончался.

— Мои соболезнования, — сказал я.

— Могу я взглянуть на тело?

Девушка посмотрела на меня настороженно.

— Поймите меня, — сказал я.

— Мы с Гришей были близкими друзьями.

— Хорошо, — сказала девушка.

— Только недолго, а то сейчас «Скорая» приедет.

Я вошел в квартиру и прошел в комнату. Труп лежал на диване, укрытый одеялом. Цатуров был молодой человек лет двадцати пяти, с редкими волосами и заячьей губой. В смерти лицо его побелело, нос заострился. Ниточка оборвалась — я ничего не мог от него добиться. Я попрощался с Антониной Григорьевной и вышел на улицу.

Пошел дождь. Я укрылся под навесом автобусной остановки. Мне было тоскливо, домой я возвращаться не хотел. Я не боялся шара, но мне было не по себе оттого, что я не понимал его. Рядом со мной присел человек. Я повернулся — и оторопел.

Это был Цатуров — то же лицо, но розовое, живое.

— Сигаретой не угостите? — спросил он.

Я пожал плечами — давно уже не курю.

— Хорошо, — сказал он.

— Видели этот спектакль? Ну, молодцы, а?

— Кто молодцы? — спросил я.

— Что это все значит?

— Хотел бы я знать, — ответил Цатуров.

— Но хорошо стараются — и Варенька, и Антонина Григорьевна! Знали бы они, что это Борька Рябов у них там мертвый валяется!

— Какой еще Борька Рябов?

— Борька Рябов — мой сосед, — пояснил Цатуров.

— Я его вместо себя оставил, ну, чтоб самому не помереть. Борька все равно алкаш, с его-то циррозом два месяца всего осталось. Вот он и помер, понимаете?

— Нет, — сказал я.

— Ничего не понимаю. Объясните.

— Я бы рад, да не знаю как. Верите, голова кружится от радости! Жив остался, жив! Нет, для них-то я умер, но для остальных, для целого мира — жив! Тут в чем дело: теперь им понадобится какое-то время, чтобы разобраться.

— В чем?

— В том, кто есть кто, — сказал Цатуров.