Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
418 мин, 39 сек 18460
Еще, хотя все мысли и занимал Кэльх, Аэно заметил, как изменилось отношение людей. Пока он ехал с отрядом, к ним просто приглядывались, не лезли сверх меры, но и не глядели, как на чужаков, даже несмотря на его откровенно не местный наряд. Теперь же, когда с ним был хранитель — а, видимо, именно в этом было дело, — люди старались помочь. Искренне, Аэно прекрасно чуял идущее от них тепло, сочувствие, которым лучился тот же трактирщик, чем-то напоминавший Йета. О воде Аэно даже заикнуться не успел, трактирщик сам предложил. И тому, что комната одна, ни капли не удивился, покивал только, пообещав, что еда будет правильная, нэх может не волноваться. Им даже мыло принесли необычное, с запахом какой-то незнакомой Аэно травы. И ужин доставили прямо в комнату, огромный поднос принесли два дюжих парня, и поднос этот больше напоминал снятую с ножек крышку стола. Они же притащили и деревянную бадью, в которой при желании оба огневика поместились бы разом.
— Вы поешьте, нэх, а мы уж как раз нагреем воды.
Приноровившийся за время пути к полузнакомому быстрому говору Аэно понял сказанное, кивнул и поблагодарил. И принялся кормить учителя, подсовывая ему самые вкусные куски. Едва ли не напрасно: Кэльх ел так, словно не чувствовал и половины вкуса и аромата блюд, вяло и без аппетита. Даже вода, чуть ли не напополам разведенная медом, с щедрой порцией бальзама, не заставила его оживеть. Аэно уже не тревожился — ему стало страшно. Потому что такое состояние напоминало его, когда травили.
— Вызови огонь, Кэльх.
Тот не сразу понял, что нужно. Потом сжал кулак, нахмурился, пытаясь дотянуться до своей силы. На раскрывшейся ладони чуть трепетал крошечный язычок пламени.
— Просто устал, посплю — пройдет.
Аэно стиснул зубы. Чушь овечья! Даже уставший до края, как тогда, после лавины и лечения Ниилелы, Кэльх пылал чисто и ярко.
— Что с тобой? — юноша коснулся ладонью его лба, слишком прохладного для огневика. — Не вижу черных искр, значит, все же не отрава…
— Не знаю, — Кэльх пожал плечами. — Просто устал и замерз. А ты теплый, рысенок.
— Вот и буду тебя греть, — твердо решил Аэно.
Хотя это было ой какое нелегкое решение. Он попросту не знал, что теперь ему позволено по отношению к тому, кто все еще оставался его учителем. Даже если теперь над ним непрочно держащимся скальным карнизом не нависает долг сочетаться браком с незнакомым человеком, Кэльх не дал понять, что можно сделать еще шаг навстречу. Это было мучительно: любить, но держать расстояние. А в том, что любит Кэльха, Аэно признался себе давно. И теперь не мог разобрать: что-то изменилось, или же тот просто тянется к чужому теплу? Потому что сейчас именно Кэльх то и дело неосознанно ловил руку Аэно, пытался сесть ближе, лучше — вообще прижаться плечом, бедром, ловя малейшие отголоски чужого тепла. И улыбался, рассеянно и как-то беспомощно.
Аэно совсем не хотелось прерывать их посиделки за столом, но он наелся до отвала, а Кэльх… Кэльх просто больше не ел, не обращал внимания на полупустую тарелку. Да и в двери уже постучали парни, принесшие по два огромных ведра с горячей и холодной водой. Аэно поблагодарил их и отослал. Потом повернулся к Кэльху.
— Раздевайся.
Закрывать глаза он не собирался, как и отворачиваться. Все равно уже все видел, и купать Кэльха будет сам, он так решил. Пора вырастать из узких рамок Кодекса, его огневик ведь именно об этом говорил.
Раздевать Кэльха пришлось самому, тот путался в завязках и застежках. Это было страшно, особенно потому, что в памяти, словно верткий угорь в мутной воде, что-то такое вертелось, какая-то мысль-воспоминание, но пока не давало себя поймать. Что-то очень жуткое. Аэно старался не думать, стягивая с Кэльха тонкую куртку, которую местные называли «спаш», и рубаху. Потом, накрепко закусив щеку, взялся за широкий кожаный пояс, больше походивший на часть воинского доспеха, хоть и из мягкой кожи. У нэх Кэддока и этина Тульпа тоже были такие, на трех пряжках. Что-то явно местное, как у горцев их пояса с множеством привесных кармашков. Аэно расправился с этими пряжками довольно скоро, отправил пояс на табурет у бадьи, к спашу и сорочке.
Кэльх под его руками шевелился как кукла — из тех, что шили совсем маленьким детям, чтобы те их теребили, а потом, подрастая, играли, кроя одежду из лоскутков ненужной ткани. Раздевать его было как эту куклу, он почти не помогал, чуть не упал, попытавшись стянуть сапоги, на ногах удержался, только повиснув на плече Аэно. Замотал головой, пытаясь прийти в себя, но безрезультатно.
— Аэно, я…
— Все хорошо, я тебя удержу. Осторожнее, сядь. Давай ногу… Вторую… Теперь вставай, переступай. Садись, я вымою тебе волосы. И даже обещаю не дергать пряди, — улыбка получилась напряженной, и устроиться рядом с бадьей Аэно предпочел за спиной у Кэльха.
— Хорошо, рысенок… Только я сейчас, кажется, усну.
— Потерпи еще немного. Я один тебя вытащить не смогу, наверное. Потерпи, Кэльх… — Аэно принялся мыть его, старательно и аккуратно, вспоминая, как делал это в трактире этина Йета.
— Вы поешьте, нэх, а мы уж как раз нагреем воды.
Приноровившийся за время пути к полузнакомому быстрому говору Аэно понял сказанное, кивнул и поблагодарил. И принялся кормить учителя, подсовывая ему самые вкусные куски. Едва ли не напрасно: Кэльх ел так, словно не чувствовал и половины вкуса и аромата блюд, вяло и без аппетита. Даже вода, чуть ли не напополам разведенная медом, с щедрой порцией бальзама, не заставила его оживеть. Аэно уже не тревожился — ему стало страшно. Потому что такое состояние напоминало его, когда травили.
— Вызови огонь, Кэльх.
Тот не сразу понял, что нужно. Потом сжал кулак, нахмурился, пытаясь дотянуться до своей силы. На раскрывшейся ладони чуть трепетал крошечный язычок пламени.
— Просто устал, посплю — пройдет.
Аэно стиснул зубы. Чушь овечья! Даже уставший до края, как тогда, после лавины и лечения Ниилелы, Кэльх пылал чисто и ярко.
— Что с тобой? — юноша коснулся ладонью его лба, слишком прохладного для огневика. — Не вижу черных искр, значит, все же не отрава…
— Не знаю, — Кэльх пожал плечами. — Просто устал и замерз. А ты теплый, рысенок.
— Вот и буду тебя греть, — твердо решил Аэно.
Хотя это было ой какое нелегкое решение. Он попросту не знал, что теперь ему позволено по отношению к тому, кто все еще оставался его учителем. Даже если теперь над ним непрочно держащимся скальным карнизом не нависает долг сочетаться браком с незнакомым человеком, Кэльх не дал понять, что можно сделать еще шаг навстречу. Это было мучительно: любить, но держать расстояние. А в том, что любит Кэльха, Аэно признался себе давно. И теперь не мог разобрать: что-то изменилось, или же тот просто тянется к чужому теплу? Потому что сейчас именно Кэльх то и дело неосознанно ловил руку Аэно, пытался сесть ближе, лучше — вообще прижаться плечом, бедром, ловя малейшие отголоски чужого тепла. И улыбался, рассеянно и как-то беспомощно.
Аэно совсем не хотелось прерывать их посиделки за столом, но он наелся до отвала, а Кэльх… Кэльх просто больше не ел, не обращал внимания на полупустую тарелку. Да и в двери уже постучали парни, принесшие по два огромных ведра с горячей и холодной водой. Аэно поблагодарил их и отослал. Потом повернулся к Кэльху.
— Раздевайся.
Закрывать глаза он не собирался, как и отворачиваться. Все равно уже все видел, и купать Кэльха будет сам, он так решил. Пора вырастать из узких рамок Кодекса, его огневик ведь именно об этом говорил.
Раздевать Кэльха пришлось самому, тот путался в завязках и застежках. Это было страшно, особенно потому, что в памяти, словно верткий угорь в мутной воде, что-то такое вертелось, какая-то мысль-воспоминание, но пока не давало себя поймать. Что-то очень жуткое. Аэно старался не думать, стягивая с Кэльха тонкую куртку, которую местные называли «спаш», и рубаху. Потом, накрепко закусив щеку, взялся за широкий кожаный пояс, больше походивший на часть воинского доспеха, хоть и из мягкой кожи. У нэх Кэддока и этина Тульпа тоже были такие, на трех пряжках. Что-то явно местное, как у горцев их пояса с множеством привесных кармашков. Аэно расправился с этими пряжками довольно скоро, отправил пояс на табурет у бадьи, к спашу и сорочке.
Кэльх под его руками шевелился как кукла — из тех, что шили совсем маленьким детям, чтобы те их теребили, а потом, подрастая, играли, кроя одежду из лоскутков ненужной ткани. Раздевать его было как эту куклу, он почти не помогал, чуть не упал, попытавшись стянуть сапоги, на ногах удержался, только повиснув на плече Аэно. Замотал головой, пытаясь прийти в себя, но безрезультатно.
— Аэно, я…
— Все хорошо, я тебя удержу. Осторожнее, сядь. Давай ногу… Вторую… Теперь вставай, переступай. Садись, я вымою тебе волосы. И даже обещаю не дергать пряди, — улыбка получилась напряженной, и устроиться рядом с бадьей Аэно предпочел за спиной у Кэльха.
— Хорошо, рысенок… Только я сейчас, кажется, усну.
— Потерпи еще немного. Я один тебя вытащить не смогу, наверное. Потерпи, Кэльх… — Аэно принялся мыть его, старательно и аккуратно, вспоминая, как делал это в трактире этина Йета.
Страница 96 из 113
