Делай, что должно. Хранители

— Нэх Орта, вы носили это? — юный огневик тогда постарался скрыть проскользнувшую в голосе гадливость, но Кэльх знал его достаточно долго, чтобы услышать и понять: Аэно, будь его воля, немедленно бы отправил бронзовые безделушки в горн, если не сжег так же, как обруч и кольцо.

— Нет, у меня от бронзы руки идут пятнами, да и у девочек тоже, — Орта поджала губы: ей разговор не нравился, но сама она спросит потом, как Аэно закончит задавать вопросы. — Ношу только это, Кэйлок хотел на переплавку кинуть, но я не дала.

Она вытянула из-под воротника тонкую цепочку, на которой покачивался золотой кулон, просто почти бесформенная капля металла с впаянным в нее тепло-медовым камушком.

— Вы позволите потрогать? — Аэно всматривался в кулон очень внимательно, хмурился, но не так, как при взгляде на бронзу.

Пожав плечами, нэх Орта и вовсе поставила шкатулку на комод, а цепочку расстегнула и протянула Аэно. Он почти и не касался металла, просто провел рукой вдоль цепочки, задержал ладонь напротив кулона… и выдохнул с заметным облегчением:

— Чист. — И тут же вскинул на женщину требовательный взгляд, словно имел на то право: — Нэх Орта, прикажите нэх Рише и Шиме принести все, что им делал брат. Прошу вас, это важно.

Ответный взгляд был тяжел, как кузнечный молот, тот, на который Аэно только поглядел, широко распахнув глаза, но не рискнул даже потрогать. Потом нэх Орта с резким щелчком застегнула цепочку, спрятала кулон обратно и вышла — только юбки шелестнули возмущенно.

Вернулись женщины совсем скоро, все трое, и сестры Кэльха переглядывались, держа в руках одинаковые шкатулки, тоже деревянные, но уже узорные, резные. Аэно они их протянули молча, ничего не спросив.

— Можно? — спрашивал Аэно только вежливости ради — даже через дерево чуял, видел кривой, неправильный, больной огонь, вложенный в украшения. И безошибочно выбрал их из мешанины колечек, сережек, цепочек и ожерелий. Они были разные: изящная брошь — веточка вьюнка с цветами и бутонами, с проработанными до жилочки листиками — у Риши, гребень в виде трех изогнутых пушистых перьев неизвестной Аэно птицы — у Шимы. И тоже бронза, будто Кэйлок только в этот металл свой огонь вложить мог. Хотя нет, кольцо-то для Аэно было серебряным… Мелькали в шкатулках и другие украшения явно его работы — в основном, золотые, — но с ними все было в порядке, как и с первым кулоном. Побрякушки как побрякушки, симпатичные и действительно мастерски сделанные. Все, что излучало нехороший огонь, Аэно сложил в ту шкатулку, где лежал гарнитур нэх Орты. И, подавив тяжелый вздох, поднял на женщин глаза:

— Думаю, мне стоит объясниться?

— Думаю, да.

Вот вроде и негромко, и не особо резко сказано — а как будто два гвоздя забили, с недобрым таким стуком, по самые шляпки вогнав в дерево. Аэно прекрасно понимал, что после того, что он расскажет, нэх Орта может попросту выставить его из своего дома, не посмотрев ни на ученичество, ни на пока еще расплывчатый статус будущего хранителя. Это он потом Кэльху рассказал, тогда же выпрямился во весь свой невеликий рост, вынужденный смотреть на высоких Солнечных снизу вверх.

— Мне придется начать, наверное, очень издалека. И многое будет лишь моими предположениями. Но я прошу — выслушайте и потом судите, — не было в его голосе просьбы, только неосознанный, неуловимый приказ, как и всегда, когда и не хотел, но кровь сотен поколений владетелей Эфара прорывалась.

— Однажды в большой и дружной семье родился мальчик. Когда он подрос, стало ясно, что он немного нелюдимый, странный, но он был очень привязан к старшему брату. Настолько привязан, что, когда ослеп, только брат сумел вернуть ему волю к жизни.

— Дальше, — нэх Орта бросила быстрый взгляд на Кэльха, который будто воды в рот набрал, только стоял за плечом Аэно, замерев, будто и не огненным был.

— И для старшего брата он был всем — почти центром мира, очень дорогим ему существом, с которым тот нянчился с самого рождения. Однако когда Стихия позвала его, требуя сделать выбор, старший знал, что беспомощного брата оставляет не в одиночестве, что ему будет рад помочь каждый в семье. Уезжая, он верил, что за спиной остается тот, кто любит и ждет, и будет любить и ждать всегда. Только он ошибся: обида брата была слишком сильна. Настолько, что он «отпустил» старшего, вырвал из своего сердца любовь к нему, ведь хранителя нельзя хотеть только себе, нельзя привязывать к одному месту, как он считал. Когда слепой принял свою Стихию и получил от нее дар мастерства, первое, что он сделал — подарок для брата, в который вложил это самое«отпущение».

— Кэльх… Где твой обруч?

— Мам, дослушай, — почти умоляюще выдохнул тот.