В девятом часу утра 8 ноября 1850 г. Александр Васильевич Сухово-Кобылин, крупный помещик и известный представитель московского дворянства, приехал в московский дом графа Гудовича. Он намеревался встретиться с квартировавшей там француженкой Луизой Дюманш (другие возможные написания фамилии — Диманш и Деманш), но встретившая его горничная ответила, что хозяйка ушла из дому накануне около 22.00 и до сих пор не вернулась.
85 мин, 22 сек 14843
Во-первых, в этом первом — а потому самом точном (теоретически) — протоколе допроса Егорова ничего не говорится о домашней собачке Симон-Дюманш, которая имела обыкновение ночевать в ее спальне. Невозможно было войти в спальню, а тем более убить хозяйку, не вызвав истошного визга комнатного мопса по кличке Дуду. Особенностью квартиры Симон-Деманш было то, что стены жилых комнат были совсем тонкими и не обеспечивали должной звукоизоляции. Соседнюю квартиру занимал польский студент князь Вильгельм Радзивилл и его слуги. Они официально были допрошены полицией и подтвердили прекрасную звукопроницаемость стен, при этом все они единогласно заявили, что ни 6 ноября, ни 7-го никаких подозрительных звуков из квартиры Симон-Деманш не доносилось. Легко понять, что лай комнатной собачки около двух часов ночи, а также звуки последовавшей борьбы не могли остаться незамеченными соседями.
Во-вторых, совершенно непонятно, каким образом весьма молодой Егоров (ему тогда шел 21-й год) сумел добиться полного подчинения себе двух женщин, которые были гораздо старше. Напомним, Ивановой было 27 лет, а Алексеевой — 50. Между Егоровым и этими женщинами не существовало родственных связей, они не были связаны интимными отношениями (последнее абсолютно точно, поскольку в дальнейшем Егоров назвал фамилию и место проживания своей любовницы). Из заявления Егорова невозможно понять, почему служанки доверили свои судьбы молодому и притом совсем чужому мужчине. Даже если бы женщин не заподозрили в убийстве хозяйки, смерть Симон-Деманш привела бы к тому, что их вернули бы в деревню к постылому сельскому прозябанию; между тем, проживание в таком крупном городе как Москва было для этих женщин во всех смыслах несравненно предпочтительнее крестьянской работы.
В-третьих, в этом признании Егоров утверждает, будто тело зарезанной француженки было брошено в овраг. Между тем, подобное заявление никак не соответствовало действительности: тело Симон-Дюманш было оставлено преступником буквально возле самой дороги, причем возок преступника объехал вокруг него, что и засвидетельствовал протокол осмотра места обнаружения тела, процитированный уже в этом очерке. Понятно, что если бы тело погибшей действительно было сброшено в овраг, рядом с ним возок никак не смог бы проехать. Происхождение этой «ляпы» имеет лишь одно объяснение: ни сам Егоров, ни пристав Стерлигов на месте обнаружения трупа Симон-Дюманш никогда не были и составленный ими документ вымышлен от начала до конца. О причине этого вымысла придется говорить в этом повествовании еще не раз.
В-четвертых, в заявлении Ефима Егорова содержится еще один весьма подозрительный и труднообъяснимый момент. Хотя до поры он кажется несущественным, тем не менее, на него стоит обратить внимание именно сейчас, поскольку в дальнейшем он окажется весьма важен: Егоров утверждал, будто бы салоп убитой француженки был сожжен в печке при содействии служанок уже после того, как Егоров и Кузьмин избавились от тела и вернулись в дом. Процитированный фрагмент признательных показаний не оставляет никаких сомнений именно в такой последовательности событий.
Уже на следующий день Ефим Егоров был доставлен на допрос в Следственную комиссию. Там заседали люди, прекрасно осведомленные о всех нюансах расследования, и их интересовало уже не признание «вообще», а конкретные детали. Прежде всего, судьба пропавших вещей покойной. Речь шла о портмоне, часиках, брошке и деньгах Симон-Деманш в сумме около 50 руб. серебром. То, что преступник позарился на личные вещи убитой, представлялось вполне логичным — они стоили неплохих денег. Теперь важно было узнать, куда убийца их подевал. Если бы Егоров знал судьбу исчезнувших с места преступления вещей, то это лучше всего подтвердило бы его виновность в убийстве и доказало искренность сделанного им признания.
Но Егоров ничего не смог сказать о пропавших вещах. «Деньги им прогуляны», — записано в показаниях Егорова от 21 сентября 1850 г.,-«кроме 3 рублей серебром, (которые) он дал Галактиону (Кузьмину); портмоне, часы и брошку он, Егоров, кинул за Пресненскою заставою, в поле, неподалеку от заставы». Что-либо бессмысленнее придумать трудно! В самом деле, для чего брать вещи убитой, а затем выбрасывать их в поле? Имитировать ограбление? Но почему тогда на покойную были одеты драгоценности, в которых ее и нашли? Очевидная бессмыслица…
Тем не менее, Следственная комиссия удовлетворилась полученным ответом. В тот день членов комиссии гораздо больше интересовали допросы остальных членов преступной группы. Все они предстали перед следователями и довольно подробно рассказали о том, как помогали Егорову убивать француженку Луизу Симон-Дюманш.
Во-вторых, совершенно непонятно, каким образом весьма молодой Егоров (ему тогда шел 21-й год) сумел добиться полного подчинения себе двух женщин, которые были гораздо старше. Напомним, Ивановой было 27 лет, а Алексеевой — 50. Между Егоровым и этими женщинами не существовало родственных связей, они не были связаны интимными отношениями (последнее абсолютно точно, поскольку в дальнейшем Егоров назвал фамилию и место проживания своей любовницы). Из заявления Егорова невозможно понять, почему служанки доверили свои судьбы молодому и притом совсем чужому мужчине. Даже если бы женщин не заподозрили в убийстве хозяйки, смерть Симон-Деманш привела бы к тому, что их вернули бы в деревню к постылому сельскому прозябанию; между тем, проживание в таком крупном городе как Москва было для этих женщин во всех смыслах несравненно предпочтительнее крестьянской работы.
В-третьих, в этом признании Егоров утверждает, будто тело зарезанной француженки было брошено в овраг. Между тем, подобное заявление никак не соответствовало действительности: тело Симон-Дюманш было оставлено преступником буквально возле самой дороги, причем возок преступника объехал вокруг него, что и засвидетельствовал протокол осмотра места обнаружения тела, процитированный уже в этом очерке. Понятно, что если бы тело погибшей действительно было сброшено в овраг, рядом с ним возок никак не смог бы проехать. Происхождение этой «ляпы» имеет лишь одно объяснение: ни сам Егоров, ни пристав Стерлигов на месте обнаружения трупа Симон-Дюманш никогда не были и составленный ими документ вымышлен от начала до конца. О причине этого вымысла придется говорить в этом повествовании еще не раз.
В-четвертых, в заявлении Ефима Егорова содержится еще один весьма подозрительный и труднообъяснимый момент. Хотя до поры он кажется несущественным, тем не менее, на него стоит обратить внимание именно сейчас, поскольку в дальнейшем он окажется весьма важен: Егоров утверждал, будто бы салоп убитой француженки был сожжен в печке при содействии служанок уже после того, как Егоров и Кузьмин избавились от тела и вернулись в дом. Процитированный фрагмент признательных показаний не оставляет никаких сомнений именно в такой последовательности событий.
Уже на следующий день Ефим Егоров был доставлен на допрос в Следственную комиссию. Там заседали люди, прекрасно осведомленные о всех нюансах расследования, и их интересовало уже не признание «вообще», а конкретные детали. Прежде всего, судьба пропавших вещей покойной. Речь шла о портмоне, часиках, брошке и деньгах Симон-Деманш в сумме около 50 руб. серебром. То, что преступник позарился на личные вещи убитой, представлялось вполне логичным — они стоили неплохих денег. Теперь важно было узнать, куда убийца их подевал. Если бы Егоров знал судьбу исчезнувших с места преступления вещей, то это лучше всего подтвердило бы его виновность в убийстве и доказало искренность сделанного им признания.
Но Егоров ничего не смог сказать о пропавших вещах. «Деньги им прогуляны», — записано в показаниях Егорова от 21 сентября 1850 г.,-«кроме 3 рублей серебром, (которые) он дал Галактиону (Кузьмину); портмоне, часы и брошку он, Егоров, кинул за Пресненскою заставою, в поле, неподалеку от заставы». Что-либо бессмысленнее придумать трудно! В самом деле, для чего брать вещи убитой, а затем выбрасывать их в поле? Имитировать ограбление? Но почему тогда на покойную были одеты драгоценности, в которых ее и нашли? Очевидная бессмыслица…
Тем не менее, Следственная комиссия удовлетворилась полученным ответом. В тот день членов комиссии гораздо больше интересовали допросы остальных членов преступной группы. Все они предстали перед следователями и довольно подробно рассказали о том, как помогали Егорову убивать француженку Луизу Симон-Дюманш.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 9 из 27
