Драгоценности леди Элизабет

Наконец закипела вода, и я кинулась разводить ее холодной и заваривать травы. Больше всего я боялась, что будет воспаление, и потому в спешке ошпарила руки кипятком. Артемус вскинулся от крика и отмахнулся от объяснения. Но боль чуть притупила мутные мысли, растерянность и чувство вины. Промывание раны он перенес молча, наблюдая за мной, позволил обработать рану настоем из трав и сделать повязку, смоченную в них же, но отобрал ножницы и разрезал бинты сам, спрятав их потом под матрац.

— А ты не можешь залечить рану сам? Ты ведь умеешь.

— Себя не могу, — чуть заметно скривился. — Но что делать с тобой? Я не могу тебя отпустить на улицу. И не могу не уснуть.

— Связать? — растерянно предложила я, сама убедившаяся, насколько себя еще не контролирую.

— Отличная идея.

— Или выпить еще противоядия, — собственная мысль мне не понравилась.

— Отравишься уже им. Веревка есть в шкафу в прихожей, и не забывай разговаривать.

Я не забывала — описала ему все, что лежало в шкафу, мимо чего проходила, вспомнила, что нужно его чем-нибудь напоить или накормить. Потом поняла, что придется иметь дело с ножами при готовке, и возненавидела себя еще больше. Снова попросила прощения, зная, что этого недостаточно, зная, что нужно как-то пережить ночь — ему и без моей помощи. Хотя этой ночи-то оставалось несколько часов. И может быть, завтра его кто-нибудь хватится? Придет и поможет, хотя кого я обманываю?

Артемуса никогда не теряла даже я.

Связывал руки за спиной он сам, веревка оказалась тонкой и прочной, а рана у него хоть и болела, но не помешала ему сплести ее так, что я не смогла бы даже ничего наколдовать. Потом Артемус упал на кровать и закрыл глаза. Я шипела от боли в обожженной руке, но на вопрос, в чем дело, ответила, что все в порядке.

— Ляг рядом, — тихо попросил. — И поговори немного еще для меня. Когда ты болтаешь, у меня получается делать боль фоном.

Я легла, неуклюже подвинулась и виновато пояснила:

— Я помню все, я просто хочу прикоснуться. Можно?

— Можно.

Я поцеловала его здоровое плечо и глубоко вздохнула. Вина жгла внутри, и я никак не могла понять, что здесь исправить можно, как загладить, как понять то, что произошло. И почему он пропустил удар от меня? Не заметил или не ожидал?

Я ведь могла напасть на леди Элизабет, она там была одна. Я могла столкнуть его с высоты стены и оставить умирать — если бы не умер сразу. Масштаб того, что могло произойти, медленно раскрывался передо мной ужасающей картиной.

— Прости меня, я не знаю, почему это сделала. Не помню, помню только, что ты потащил меня сюда, усадил на стул и влил противоядие. А потом я пыталась вырваться, использовать магию и помню, что ты перетащил меня в кровать и придавил. И все. Я даже не видела твою рану. Прости, прости, пожалуйста. Артемус…

— Я знаю, что ты не помнишь, — прошептал он и с трудом повернулся на бок. — Звонкий дурман так и действует — никаких воспоминаний о поступках, только действия других.

Он был совсем бледный, и мне стало так его жалко и так бесило свое бессилие, что я сжала зубы.

— Не драматизируй. Рану я завтра покажу, кому нужно, и ее залечат. Мне нужно, чтобы ты пришла в себя к обеду и привела сюда целителя.

— Я все сделаю.

— Не сомневаюсь, — Артемус устало закрыл глаза, осторожно передвинул руку, и квартира наполнилась тягостной тишиной.

Я пыталась нарушить ее, говорить и говорить, рассказывать, но Артемус заснул, не слыша меня, и я замолкла на глупой истории про Гаррета и Железную Нэну.

Глава 5

Я так и не смогла уснуть, боясь закрыть глаза, потерять над собой контроль, и пусть руки хоть трижды связаны и горят от ожогов, но помимо них были еще ноги и моя фантазия. Я не знала, поможет ли она той мне, что чуть не убила Артемуса, но кинжал использовался так редко, что у меня не было рефлекса бить именно им. А значит… значит, нужно было быть осторожней.

Неминуемо у Артемуса поднялась температура, но я не могла даже подать ему воды, только лежать рядом и смотреть, как он мучается, не в силах проснуться. Я кляла себя, дурман, вскруживший мне голову, Артемуса, не сообразившего сразу, что происходит, разбойников, из-за которых нам пришлось дышать больше суток отравленным воздухом. Но больше всего, конечно, себя. Я бы заплакала бы даже, чтобы облегчить свое состояние, но боялась захлебнуться слезами без рук. И смотрела-смотрела на него, ждала утра и изредка уговаривала себя успокоиться.

Утро наступало медленно — посветлело слегка небо за окном, потускнели звезды и месяц, и долго-долго не всходило солнце. Руки за спиной занемели так, что боль доходила до плеч, но в предрассветном самобичевании мне казалось это заслуженным. Тишина стояла бы абсолютная, но тяжелое дыхание Артемуса нарушало ее, и оттого оно казалось мне особенно болезненным.