Фандом: Thief. У леди Элизабет украли драгоценности. Караул!
56 мин, 26 сек 10390
— Я не понимаю… — но тело послушалось, и я оказалась на кухне, ища бинты или чистый таз для воды. — Ты ранен! Тебе…
— Я ранен не слишком сильно, могу помочь себе сам. А ты отравлена дурманом до сих пор, я не думал, что он так на тебя подействует. Это ты ударила меня своим кинжалом. Не веришь? — он поднял голову от подушки и кивнул на что-то, лежащее на полу. — Посмотри сама.
Мой кинжал валялся около стула, куда изначально усадил меня Артемус — весь в крови, а бумаги на полу и кружка с отколотым краем — все говорило, что мы боролись. Но ничего из этого я не помнила. Опустив взгляд на руки — а они уже сжимали бинт, пачкая кровью, я вдруг поняла, что не помню, как его нашла. И не помню, как шла от кровати к столу. Не помню, как мы спускались по веревке вниз.
В голове застучало и в груди от волнения. Я закрыла рот ладонью, смотря на пол, на Артемуса и отказывалась понимать хоть что-то.
— Я напоил тебя противоядием, скоро все пройдет. Такое иногда бывает с людьми, дурман действует по-разному, я не сразу понял, что ты до сих себя не контролируешь. Думал, ты играешь со мной.
— Я на тебя напала… на тебя!
— Не истери! Сядь, что это у тебя в руках? А, вижу, положи на место, я тебя к себе не подпущу. Сядь, налей себе воды и пей, пока не затошнит. И пока не сможешь четко вспомнить все свои действия, даже не приближайся.
— Но ты истечешь кровью… Давай я помогу тебе хотя бы рубашку снять, — я чувствовала странную беспомощность.
То, что говорил Артемус, не могло быть, это же чушь — я напала на него, ткнула кинжалом! Я — я его недавно целовала и желала продлить ночь, не отпускать в привычный мир. Но кинжал, кровь и беспорядок говорили о другом. И Артемусу не было смысла врать. И я не помнила свои действия.
— Энни…
— Посмотри, у меня ничего нет в руках. Я подойду и расстегну тебе рубашку, а потом помогу снять. Если я что-то… попытаюсь сделать, ударь меня. Тебе хватит силы остановить меня.
Он молчал, пристально на меня глядя, морщился, и я вдруг поняла, сколько же у него выдержки так спокойно и рассудительно объяснять.
— Хочешь, я буду повторять то, что делаю, каждый шаг? Но ты должен мне позволить тебе помочь.
Он кивнул, выждав в молчании около минуты, медленно перевернулся и смотрел на меня, пока я, комментируя каждое свое действие, подошла, села на кровать и трясущимися руками расстегивала мелкие пуговицы. Они плохо поддавались неуклюжим пальцам, и я все говорила и говорила. А Артемус смотрел не отрываясь — тяжело и пристально. Мне не верилось в его слова, все казалось бредом, чушью, я ничего не помнила и понимала, что не могла его ударить. Я никогда не испытывала такого желания, как бы сильно мы не ругались порой — слишком сильно была привязана.
— Ты замолчала.
— Осталась последняя пуговица, прости. Потом я сниму с тебя рубашку — осторожно, чтобы не причинить много боли.
— Куда уж больше.
— Прости, прости… Я не знаю…
— Говори по делу.
Вероятно, я заслужила такой тон и такой взгляд. Нужно было вспомнить, как я это сделала и почему, и какой была мотивация. Но память по-прежнему утверждала, что Артемус лжет. Не трогала я его, не хотела убить, не хотела причинить боль. Проклятая голова…
— Ты можешь приподняться? — тихо спросила я, осторожно отрывая ткань от раны.
Он зашипел, но привстал на локте здоровой руки, и я начала снимать рубашку, открывая взгляду белое, голое тело.
— Я помню все, что делаю. Пожалуйста, позволь промыть рану и перевязать? — голос, оказывается, дрожал, и я почувствовала, что мне нужно время собраться с силами и мыслями. — Или позвать кого-нибудь, если не доверяешь.
— Позвать, чтобы ты еще кого-нибудь прирезала на улице? Энни, я дал тебе противоядие, но когда оно подействует полностью, неизвестно — может, завтра, может, через час.
— Прости…
— Прощу, — согласился он. — Чуть позже.
Рубашку я отбросила на пол и вздохнула — рана оказалась глубокой и кровавой.
— Хорошо, промой ее. Травы знаешь, где лежат. Воду нужно нагреть, помнишь же?
Я помнила, но зато абсолютно не помнила, как Артемус развел огонь и для чего — для своей раны или чего-то другого? Спрашивать не стала, вешая чайник на металлический штырь, но попыталась сосредоточиться. И резкий окрик заставил отвлечься.
— Ты замолчала!
— Но я…
Думала, что у камина, далеко от него, а оказалась рядом — сидела на кровати, протягивала руку к ране. Снова хотела сделать больно. Трикстер, Трикстер! Здесь нужен кто-то другой, не я, я слишком опасна. Я себя ненавидела.
— Говори что-нибудь, — приказал он. — Что угодно. Занимай мысли, это помогает тебе.
В голову не пришло ничего умнее, чем спросить, сильно ли ему больно, но Артемус терпеливо ответил и снова потребовал говорить. И я говорила — о какой-то ерунде сначала, потом начала рассказывать историю нашей позавчерашней встречи, запнулась на описаниях ночи у костра, а Артемус все бледнел.
— Я ранен не слишком сильно, могу помочь себе сам. А ты отравлена дурманом до сих пор, я не думал, что он так на тебя подействует. Это ты ударила меня своим кинжалом. Не веришь? — он поднял голову от подушки и кивнул на что-то, лежащее на полу. — Посмотри сама.
Мой кинжал валялся около стула, куда изначально усадил меня Артемус — весь в крови, а бумаги на полу и кружка с отколотым краем — все говорило, что мы боролись. Но ничего из этого я не помнила. Опустив взгляд на руки — а они уже сжимали бинт, пачкая кровью, я вдруг поняла, что не помню, как его нашла. И не помню, как шла от кровати к столу. Не помню, как мы спускались по веревке вниз.
В голове застучало и в груди от волнения. Я закрыла рот ладонью, смотря на пол, на Артемуса и отказывалась понимать хоть что-то.
— Я напоил тебя противоядием, скоро все пройдет. Такое иногда бывает с людьми, дурман действует по-разному, я не сразу понял, что ты до сих себя не контролируешь. Думал, ты играешь со мной.
— Я на тебя напала… на тебя!
— Не истери! Сядь, что это у тебя в руках? А, вижу, положи на место, я тебя к себе не подпущу. Сядь, налей себе воды и пей, пока не затошнит. И пока не сможешь четко вспомнить все свои действия, даже не приближайся.
— Но ты истечешь кровью… Давай я помогу тебе хотя бы рубашку снять, — я чувствовала странную беспомощность.
То, что говорил Артемус, не могло быть, это же чушь — я напала на него, ткнула кинжалом! Я — я его недавно целовала и желала продлить ночь, не отпускать в привычный мир. Но кинжал, кровь и беспорядок говорили о другом. И Артемусу не было смысла врать. И я не помнила свои действия.
— Энни…
— Посмотри, у меня ничего нет в руках. Я подойду и расстегну тебе рубашку, а потом помогу снять. Если я что-то… попытаюсь сделать, ударь меня. Тебе хватит силы остановить меня.
Он молчал, пристально на меня глядя, морщился, и я вдруг поняла, сколько же у него выдержки так спокойно и рассудительно объяснять.
— Хочешь, я буду повторять то, что делаю, каждый шаг? Но ты должен мне позволить тебе помочь.
Он кивнул, выждав в молчании около минуты, медленно перевернулся и смотрел на меня, пока я, комментируя каждое свое действие, подошла, села на кровать и трясущимися руками расстегивала мелкие пуговицы. Они плохо поддавались неуклюжим пальцам, и я все говорила и говорила. А Артемус смотрел не отрываясь — тяжело и пристально. Мне не верилось в его слова, все казалось бредом, чушью, я ничего не помнила и понимала, что не могла его ударить. Я никогда не испытывала такого желания, как бы сильно мы не ругались порой — слишком сильно была привязана.
— Ты замолчала.
— Осталась последняя пуговица, прости. Потом я сниму с тебя рубашку — осторожно, чтобы не причинить много боли.
— Куда уж больше.
— Прости, прости… Я не знаю…
— Говори по делу.
Вероятно, я заслужила такой тон и такой взгляд. Нужно было вспомнить, как я это сделала и почему, и какой была мотивация. Но память по-прежнему утверждала, что Артемус лжет. Не трогала я его, не хотела убить, не хотела причинить боль. Проклятая голова…
— Ты можешь приподняться? — тихо спросила я, осторожно отрывая ткань от раны.
Он зашипел, но привстал на локте здоровой руки, и я начала снимать рубашку, открывая взгляду белое, голое тело.
— Я помню все, что делаю. Пожалуйста, позволь промыть рану и перевязать? — голос, оказывается, дрожал, и я почувствовала, что мне нужно время собраться с силами и мыслями. — Или позвать кого-нибудь, если не доверяешь.
— Позвать, чтобы ты еще кого-нибудь прирезала на улице? Энни, я дал тебе противоядие, но когда оно подействует полностью, неизвестно — может, завтра, может, через час.
— Прости…
— Прощу, — согласился он. — Чуть позже.
Рубашку я отбросила на пол и вздохнула — рана оказалась глубокой и кровавой.
— Хорошо, промой ее. Травы знаешь, где лежат. Воду нужно нагреть, помнишь же?
Я помнила, но зато абсолютно не помнила, как Артемус развел огонь и для чего — для своей раны или чего-то другого? Спрашивать не стала, вешая чайник на металлический штырь, но попыталась сосредоточиться. И резкий окрик заставил отвлечься.
— Ты замолчала!
— Но я…
Думала, что у камина, далеко от него, а оказалась рядом — сидела на кровати, протягивала руку к ране. Снова хотела сделать больно. Трикстер, Трикстер! Здесь нужен кто-то другой, не я, я слишком опасна. Я себя ненавидела.
— Говори что-нибудь, — приказал он. — Что угодно. Занимай мысли, это помогает тебе.
В голову не пришло ничего умнее, чем спросить, сильно ли ему больно, но Артемус терпеливо ответил и снова потребовал говорить. И я говорила — о какой-то ерунде сначала, потом начала рассказывать историю нашей позавчерашней встречи, запнулась на описаниях ночи у костра, а Артемус все бледнел.
Страница 12 из 15
