Джесси Вэнс

Жизнь Джесси началась с крика. Не его собственного, а его отца. В тот день, когда Элеонора Вэнс рожала в районной больнице Блэквуд-Крик, Роберт Вэнс, ее муж, ждал в коридоре, полный обыденных отцовских надежд. Но когда акушерка вынесла младенца, завернутого в пеленки, его лицо исказилось от ужаса. Глаза Роберта, обычно такие любящие, наполнились чистым, первобытным отвращением. Он не вынес и слова. Просто повернулся и ушел, растворившись в дождливой ночи, так и не взглянув на своего сына еще раз. Он оставил Элеонору одну, с уродством, которое оказалось сильнее любой любви.

С самого рождения Джесси был ошибкой. От лба до живота его кожа была мертвенно-белой, словно вываренной в хлорке, тонкой и сухой, как пергамент, всегда холодной на ощупь. Лицо его было скорее мордой, угловатой и сухой, с глубоко запавшими в череп глазами, окруженными вечными черными кругами. В их глубине мерцали неестественно крошечные, бездонные зрачки — две черные точки, которые словно впитывали свет, а не отражали его. Носа не было совсем, лишь две узкие, постоянно подрагивающие ноздри, будто у змеи, рассекали костлявую плоскость. Рот… о, этот рот. Не вырезанный, а такой с рождения — неестественно длинный, разрезанный до самых скул, растянутый в постоянной, безмолвной гримасе, обнажающей мелкие, острые зубы, похожие на иглы или осколки стекла.

Его скелет был живым кошмаром, источником постоянной, ноющей боли. Грудная клетка чудовищно широкая, ребра выпирали наружу острыми, треугольными углами, словно у какой-то хищной птицы, постоянно давя на внутренности. На плечах и бедрах кости так резко выступали под тонкой кожей, что он казался сломанной, неправильно собранной марионеткой. Каждый его шаг сопровождался едва слышным, сухим щелчком суставов, усиливая впечатление, что он вовсе не из плоти и крови, а из какого-то другого, чужеродного материала. Его пальцы были тонкими, неправдоподобно длинными и острыми, оканчиваясь твердыми, почти костяными когтями, которые он никак не мог спрятать.

Детство Джесси было бесконечной чередой боли и одиночества. Его мать, Элеонора, пыталась любить его, но ее любовь всегда была смешана со страхом и отчаянием. Она закрывала его от мира, пытаясь защитить, но тем самым лишь усугубляла его изоляцию. Соседи перешептывались, дети указывали пальцами и убегали. Джесси рос, чувствуя, как его тело постоянно болит, а его душа наполняется невыносимым гневом. Гневом на отца, который бросил их. Гневом на мать, которая не могла сделать его «нормальным». Гневом на мир, который видел в нем лишь чудовище.

В школе Блэквуд-Крик его презирали. Учителя отводили взгляд, разговаривая с ним только по необходимости, с едва скрываемым отвращением. Одноклассники же превратили его существование в пытку. Каждый день был новым издевательством, новым унижением. «Ящерица», «скелет», «Фредди Крюгер» — это были самые мягкие прозвища. Он стал мишенью для всей накопившейся жестокости, которую могли предложить дети. Каждый удар, каждый смешок, каждый брезгливый взгляд впивался в него, как новые иглы, питая растущего зверя внутри. Он копил боль, он копил гнев. Год за годом, день за днем.

Тот день начался как сотни других, но закончился в огне.

Это произошло возле огромных окон третьего этажа, откуда открывался вид на покрытый туманом Блэквуд-Крик. Боб Петерсон, здоровяк с бычьей шеей и кулаками, которые он охотно пускал в ход, прижал Джесси к холодному стеклу. Рядом с ним ухмылялись Дилан и Томас — два его верных шестерки, преграждавшие единственный путь к отступлению.

— Ну что, кукла Джесси, — прорычал Боб, его голос был низким, как рычание.

— Сегодня ты что-то совсем бледный. Наверное, в своем склепе не выспался, да? Мы тут с пацанами решили, что твоей ящеричной морде не хватает… выразительности.

Боб занес руку для привычного удара в выпирающие ребра. Вокруг них уже начала собираться толпа. Смартфоны поднялись, нацеливаясь на жертву. Кто-то хихикнул, кто-то достал попкорн из рюкзака. Джесси смотрел на них, и в его крошечных зрачках отражались не страх, а годы боли, унижений и неутолимой, жгучей ярости. Сегодня она прорвется наружу.

Из его широкой, но пустой грудной клетки вырвался звук, нечеловеческий, первобытный. Это был сухой, вибрирующий рык, похожий на скрежет камня по стеклу и шипение одновременно — звук древнего, голодного хищника, вырвавшегося из клетки.

Прежде чем Боб успел понять, что происходит, Джесси рванулся вперед. Его движения были не просто быстрыми — они были неестественно быстрыми, серия резких, дерганых рывков. Суставы щелкнули, и белая, угловатая фигура мгновенно преодолела разделяющее их расстояние.