Городок утопал в зелени каштанов. Узкие кривые улочки, вымощенные брусчаткой, сплетались и расплетались самым неожиданным образом, будто смеясь над всеми понятиями о фризийской любви к порядку. Разноцветные дома росли на этих улочках тоже совершенно беспорядочно, как грибы с черепичными шляпками. Номеров на домах не было, только медные дощечки с именами хозяев…
16 мин, 5 сек 13327
А в свои двадцать семь лет Херманн совершил нечто такое, о чем заговорила вся офтальмологическая Европа. Он разработал таблицу для проверки остроты зрения. Это был плакат с напечатанными на нем одиннадцатью линиями «оптотипов» — печатных букв разного размера. От очень крупных сверху до очень маленьких снизу. Пациент, приходящий на диагностику, должен был, закрыв один глаз, читать буквы из каждого ряда, начиная сверху. Самый маленький ряд, который мог быть прочитан точно, указывал остроту зрения пациента на том глазу. Публикация сообщения об этой разработке вызвала интерес у специалистов. Приближался международный симпозиум в Праге, центральным событием которого должно было стать выступление доктора Снеллена с презентацией его замечательной таблицы.
Поездки в Прагу Херманн ждал с горячим нетерпением. И дело было не в жажде научной славы. В Праге пребывало его сердце. Оно осталось в этом городе полтора года назад, когда он впервые оказался на берегах Влтавы. В ту пору чешский профессор Вацлав Черхмарек прислал директору Утрехтской больницы письмо с приглашением на консилиум по вопросу сложного случая глаукомы. Директор поехать не мог и вместо себя послал Снеллена.
По окончании консилиума пан Черхмарек позвал коллег в свой дом на ужин. Там Херманн и увидел ее. Ладу. Дочь пражского профессора.
Повествуя о зарождении высокого чувства, часто говорят: «С классической точки зрения девушка не была красавицей. Напротив…» — и начинают перечислять изъяны внешности. Или что-нибудь вроде:«Ни красотой сестры своей, Ни свежестью ее румяной Не привлекла б она очей».
А потом продолжают: «Но что-то в её облике заставляло…» Так вот. Это совершенно не наш случай. Ладислава Черхмарекова была красавицей. С классической точки зрения. И с неклассической тоже. С любой точки зрения её красота ослепляла. И доктор Снеллен, знавший все о зрении и слепоте — узрел прекрасную Ладу и ослеп. Заодно лишившись и дара речи. А вот расхожая фраза«Что-то в её облике заставляло…» в данном случае уместна. Что-то в облике пани Ладиславы (видимо, всё вкупе) заставило Херманна провалиться в бездонный колодец, наполненный алхимической смесью восторга и отчаянья, трепета и героизма, предчувствий того, чему не суждено свершиться и воспоминаний о том, чего никогда не было. В этом водовороте Херманн увидел себя латником, бьющимся у стен Вышеграда под знаменами Яна Жижки, а Ладу — благородной узницей Голодной тюрьмы. Её — стоящей на Башне Плача в Амстердаме и глядящей вслед уходящему галеону, а себя — на палубе этого галеона, пытающимся утопить боль разлуки в кружке тёмного пива…— … или вам светлого? И что изволите пожелать из горячего? Печеное вепрево колено или карловарский рулет?
Голос экономки, прислуживавшей за столом, спас Херманна, помог вернуться к реальности. Во время ужина они с Ладиславой обменялись разве что парой слов — так, ни к чему не обязывающая светская беседа. Но после, когда все переместились в гостиный зал, молодые люди оказались рядом. Девушка спросила Снеллена, как тот относится к опере. Услышав в ответ, что доктор из Утрехта имеет об этом искусстве весьма смутные представления, Лада сочла необходимым немедленно исправить сие недоразумение. Следующим вечером уговорились ехать в оперу. В Новом Городском театре, что на Вильсоновой улице, давали «Нюрнбергских мейстерзингеров» Вагнера.
И закрутилось…
Вернувшись в Утрехт, Херманн мог думать только о пани Черхмарековой. Хотелось немедленно послать девушке предложение руки и сердца. Или сначала написать ее отцу? Вряд ли тот будет против. Ведь пан Вацлав его коллега и, кажется, проникся уважением к молодому доктору Снеллену. Правда, их семья весьма состоятельна… Херманн тоже не бедствовал, но все же в материальном плане вырисовывался некий досадный мезальянс. Однако, это явление временное! У доктора Снеллена были обнадеживающие перспективы. В скором времени он начнет читать лекции в университете. Намечалось и повышение в больнице. И тогда…
Словом, с брачным предложением Херманн решил подождать. Тем временем, между ним и Ладой завязалась активная переписка. В строках, которые они посылали друг другу, таился такой огонь, что казалось, еще чуть-чуть — и бумага вспыхнет. И вот теперь, наконец, долгожданный визит в Прагу. Да какой! Херманн явится в статусе человека, посмотреть на труды которого съезжаются окулисты со всей Европы.
Успех получился громким. Цвет научного мира принял таблицу Снеллена на ура.
Симпозиум проходил в зале пражского купеческого собрания. Там же по окончании симпозиума состоялся банкет. По стенам зала были развешаны отпечатанные в типографии Снелленовские таблицы. У одного из таких плакатов Херманн, наконец, встретился со своей возлюбленной. Пусть не tete-a-tete, но, по крайней мере, vis-a-vis.
— Вы написали тут так много букв, — улыбнулась девушка, указывая на плакат, — А написано ли здесь что-нибудь для меня?
— Здесь все написано для вас! — ответил Херманн.
— Вот как? Значит, вы полагаете, я нуждаюсь в проверке зрения? С моими глазами что-то не в порядке?
Поездки в Прагу Херманн ждал с горячим нетерпением. И дело было не в жажде научной славы. В Праге пребывало его сердце. Оно осталось в этом городе полтора года назад, когда он впервые оказался на берегах Влтавы. В ту пору чешский профессор Вацлав Черхмарек прислал директору Утрехтской больницы письмо с приглашением на консилиум по вопросу сложного случая глаукомы. Директор поехать не мог и вместо себя послал Снеллена.
По окончании консилиума пан Черхмарек позвал коллег в свой дом на ужин. Там Херманн и увидел ее. Ладу. Дочь пражского профессора.
Повествуя о зарождении высокого чувства, часто говорят: «С классической точки зрения девушка не была красавицей. Напротив…» — и начинают перечислять изъяны внешности. Или что-нибудь вроде:«Ни красотой сестры своей, Ни свежестью ее румяной Не привлекла б она очей».
А потом продолжают: «Но что-то в её облике заставляло…» Так вот. Это совершенно не наш случай. Ладислава Черхмарекова была красавицей. С классической точки зрения. И с неклассической тоже. С любой точки зрения её красота ослепляла. И доктор Снеллен, знавший все о зрении и слепоте — узрел прекрасную Ладу и ослеп. Заодно лишившись и дара речи. А вот расхожая фраза«Что-то в её облике заставляло…» в данном случае уместна. Что-то в облике пани Ладиславы (видимо, всё вкупе) заставило Херманна провалиться в бездонный колодец, наполненный алхимической смесью восторга и отчаянья, трепета и героизма, предчувствий того, чему не суждено свершиться и воспоминаний о том, чего никогда не было. В этом водовороте Херманн увидел себя латником, бьющимся у стен Вышеграда под знаменами Яна Жижки, а Ладу — благородной узницей Голодной тюрьмы. Её — стоящей на Башне Плача в Амстердаме и глядящей вслед уходящему галеону, а себя — на палубе этого галеона, пытающимся утопить боль разлуки в кружке тёмного пива…— … или вам светлого? И что изволите пожелать из горячего? Печеное вепрево колено или карловарский рулет?
Голос экономки, прислуживавшей за столом, спас Херманна, помог вернуться к реальности. Во время ужина они с Ладиславой обменялись разве что парой слов — так, ни к чему не обязывающая светская беседа. Но после, когда все переместились в гостиный зал, молодые люди оказались рядом. Девушка спросила Снеллена, как тот относится к опере. Услышав в ответ, что доктор из Утрехта имеет об этом искусстве весьма смутные представления, Лада сочла необходимым немедленно исправить сие недоразумение. Следующим вечером уговорились ехать в оперу. В Новом Городском театре, что на Вильсоновой улице, давали «Нюрнбергских мейстерзингеров» Вагнера.
И закрутилось…
Вернувшись в Утрехт, Херманн мог думать только о пани Черхмарековой. Хотелось немедленно послать девушке предложение руки и сердца. Или сначала написать ее отцу? Вряд ли тот будет против. Ведь пан Вацлав его коллега и, кажется, проникся уважением к молодому доктору Снеллену. Правда, их семья весьма состоятельна… Херманн тоже не бедствовал, но все же в материальном плане вырисовывался некий досадный мезальянс. Однако, это явление временное! У доктора Снеллена были обнадеживающие перспективы. В скором времени он начнет читать лекции в университете. Намечалось и повышение в больнице. И тогда…
Словом, с брачным предложением Херманн решил подождать. Тем временем, между ним и Ладой завязалась активная переписка. В строках, которые они посылали друг другу, таился такой огонь, что казалось, еще чуть-чуть — и бумага вспыхнет. И вот теперь, наконец, долгожданный визит в Прагу. Да какой! Херманн явится в статусе человека, посмотреть на труды которого съезжаются окулисты со всей Европы.
Успех получился громким. Цвет научного мира принял таблицу Снеллена на ура.
Симпозиум проходил в зале пражского купеческого собрания. Там же по окончании симпозиума состоялся банкет. По стенам зала были развешаны отпечатанные в типографии Снелленовские таблицы. У одного из таких плакатов Херманн, наконец, встретился со своей возлюбленной. Пусть не tete-a-tete, но, по крайней мере, vis-a-vis.
— Вы написали тут так много букв, — улыбнулась девушка, указывая на плакат, — А написано ли здесь что-нибудь для меня?
— Здесь все написано для вас! — ответил Херманн.
— Вот как? Значит, вы полагаете, я нуждаюсь в проверке зрения? С моими глазами что-то не в порядке?
Страница 4 из 5
