«Что такое поэт? Несчастный человек с устами, созданными таким особенным образом, что крики и стоны, прорываясь через них, звучат для других как прекрасная музыка». Кьеркегор…
129 мин, 7 сек 3021
Она разгадала его взгляд, снова чуть развела уголки губ в полуулыбке:
— Лемово племя. Можешь не раскрывать рот, не произносить громких и нелепых фраз о своих чувствах ко мне. Я знаю все, что ты чувствуешь. Так и должно быть. Я сама вложила это в твоих непослушных предков.
Она чуть наклонилась в его сторону, не вставая с кресла, и, отчетливо разделяя слова, выговорила:
— Ты раб и сын раба. Сбившаяся с пути глиняная игрушка. Твое счастье — выполнять волю Господ. Все нити твоих желаний ведут к одному. Пой песню. Умри. Для тебя нет иного счастья, иного смысла, иного предназначения.
И — громко, почти выкриком, вместе со знакомым спазмом боли внутри черепа:
— Уходи.
Эрд Айнес пришел в себя на жестком ложе священника. Сам падре Жозе стоял на коленях на полу комнаты, сгорбившись, и, видимо, беззвучно молясь. Когда священник повернулся, Эрд Айнес заметил на его лице мокрые пятна высыхающих слез.
— Что-то случилось?
Священник отрицательно покачал головой, поднялся с колен и прошел к креслу. Потом остановился и грустно проговорил:
— Твои проклятья возымели действие. Похоже, богохульники и нечестивцы больше интересуют богов, чем смиренные слуги.
Эрд Айнес опустил голову на подушку и ответил, глядя в потолок пещеры:
— Они не боги. Просто шибко ученые инопланетяне, возомнившие о себе неизвестно что. И они ничегошеньки не знают.
Священник сел, рассеянно потеребил руками складки рясы. Потом смущенно, едва-едва улыбнулся:
— А у меня все из головы не выходит одна история.
Уж и не помню, когда и где ее услышал. Давно это было, еще на континенте, в те прекрасные времена, когда я и знать не знал про каких-то там сестер, держателей и лемов.
В одной деревне жил-был священник. Был он уже стар, подслеповат, туг на ухо, да и разум порядком притупился.
Вот проснулся он как-то утром и решил перечитать текст Писания, назначенный к службе. И закралась тут у него мысль, что написан этот фрагмент как-то не так. Слова вроде те же, а только смысл другой получается. Когда-то в юности он эти строчки совсем по-другому понимал.
Старик погрузился в размышления. А как эта фраза должна на самом-то деле звучать? Да нет, вроде все так. Сколько раз уже бубнил на службе, а ведь не замечал же ничего!
Переворачивает старик страницу, смотрит наугад другое место. Опять не то! Или то? А кто его разберет! Только вроде вот тут строчки переставлены, а здесь слово переврано, а тут другое появилось там, где быть не должно.
Листает старик Писание и удивляется все больше и больше. Что это за Библия странная попалась! И главное, когда служишь мессу и читаешь в тысячный раз тот же псалом, а сам устал, ноги болят, в сон так и клонит — где тут уж над содержанием задумываться. Читаешь что в книге написано, благо шрифт крупный, старые глаза не утруждает. Но если Псалтирь весь перевран…
Господи, спаси и помилуй! Сколько же лет он подобную ересь на службе читал! И как это не заметил никто?
Испуганный и смятенный, священник двинулся на еле слушающихся ногах в церковь. Заходит и дивится. Странно все как-то. Вроде если не особенно вглядываться — и чинно вокруг, и благолепно. А присмотришься попристальнее — прям оторопь берет.
Ну конечно же, священник знал, что церковь старая, что денег на ремонт нет, да и художника нанять дорого, так что фрески от свечей порядком закоптились. Вот только копоть какая-то странная. Почему лица апостолов все больше свиные рыла напоминают? А у девы Марии — это что, клыки? Моргает священник, щурится, смотрит и так и этак — никак ему точно не разглядеть. Стар стал, все перед глазами расплывается. Видать, почудилось.
Отвернулся священник от росписей и пуще прежнего насторожился. Что-то от кадильниц стало серой тянуть. Вроде аромат прежний, да какой-то подпорченный. И как он раньше не заметил? Надо бы учинить нагоняй служке, совсем распоясался бездельник, невесть какую дрянь вместо благовоний подкладывает.
Ой, а что это со свечками-то делается? И дрожат странной дрожью безо всякого ветра, и искрами непонятными то и дело сыплют, а сами какие-то перевитые да гнутые, срамота сплошная.
Совсем священнику худо стало. Подходит он к алтарю, а у святых врат сидит черт и ухмыляется. Разгневался старец, начал клясть нечистого да крестное знаменье творить. А черт знай себе хвостом помахивает, приговаривая:
— И как тебе, поп, не совестно — из родного дома выгоняешь.
Священник машет руками в ужасе:
— Прочь, тварь поганая! Сие есть дом Божий, а не твое нечестивое убежище.
Тут черт еще больше прежнего развеселился:
— Лемово племя. Можешь не раскрывать рот, не произносить громких и нелепых фраз о своих чувствах ко мне. Я знаю все, что ты чувствуешь. Так и должно быть. Я сама вложила это в твоих непослушных предков.
Она чуть наклонилась в его сторону, не вставая с кресла, и, отчетливо разделяя слова, выговорила:
— Ты раб и сын раба. Сбившаяся с пути глиняная игрушка. Твое счастье — выполнять волю Господ. Все нити твоих желаний ведут к одному. Пой песню. Умри. Для тебя нет иного счастья, иного смысла, иного предназначения.
И — громко, почти выкриком, вместе со знакомым спазмом боли внутри черепа:
— Уходи.
Эрд Айнес пришел в себя на жестком ложе священника. Сам падре Жозе стоял на коленях на полу комнаты, сгорбившись, и, видимо, беззвучно молясь. Когда священник повернулся, Эрд Айнес заметил на его лице мокрые пятна высыхающих слез.
— Что-то случилось?
Священник отрицательно покачал головой, поднялся с колен и прошел к креслу. Потом остановился и грустно проговорил:
— Твои проклятья возымели действие. Похоже, богохульники и нечестивцы больше интересуют богов, чем смиренные слуги.
Эрд Айнес опустил голову на подушку и ответил, глядя в потолок пещеры:
— Они не боги. Просто шибко ученые инопланетяне, возомнившие о себе неизвестно что. И они ничегошеньки не знают.
Священник сел, рассеянно потеребил руками складки рясы. Потом смущенно, едва-едва улыбнулся:
— А у меня все из головы не выходит одна история.
Уж и не помню, когда и где ее услышал. Давно это было, еще на континенте, в те прекрасные времена, когда я и знать не знал про каких-то там сестер, держателей и лемов.
В одной деревне жил-был священник. Был он уже стар, подслеповат, туг на ухо, да и разум порядком притупился.
Вот проснулся он как-то утром и решил перечитать текст Писания, назначенный к службе. И закралась тут у него мысль, что написан этот фрагмент как-то не так. Слова вроде те же, а только смысл другой получается. Когда-то в юности он эти строчки совсем по-другому понимал.
Старик погрузился в размышления. А как эта фраза должна на самом-то деле звучать? Да нет, вроде все так. Сколько раз уже бубнил на службе, а ведь не замечал же ничего!
Переворачивает старик страницу, смотрит наугад другое место. Опять не то! Или то? А кто его разберет! Только вроде вот тут строчки переставлены, а здесь слово переврано, а тут другое появилось там, где быть не должно.
Листает старик Писание и удивляется все больше и больше. Что это за Библия странная попалась! И главное, когда служишь мессу и читаешь в тысячный раз тот же псалом, а сам устал, ноги болят, в сон так и клонит — где тут уж над содержанием задумываться. Читаешь что в книге написано, благо шрифт крупный, старые глаза не утруждает. Но если Псалтирь весь перевран…
Господи, спаси и помилуй! Сколько же лет он подобную ересь на службе читал! И как это не заметил никто?
Испуганный и смятенный, священник двинулся на еле слушающихся ногах в церковь. Заходит и дивится. Странно все как-то. Вроде если не особенно вглядываться — и чинно вокруг, и благолепно. А присмотришься попристальнее — прям оторопь берет.
Ну конечно же, священник знал, что церковь старая, что денег на ремонт нет, да и художника нанять дорого, так что фрески от свечей порядком закоптились. Вот только копоть какая-то странная. Почему лица апостолов все больше свиные рыла напоминают? А у девы Марии — это что, клыки? Моргает священник, щурится, смотрит и так и этак — никак ему точно не разглядеть. Стар стал, все перед глазами расплывается. Видать, почудилось.
Отвернулся священник от росписей и пуще прежнего насторожился. Что-то от кадильниц стало серой тянуть. Вроде аромат прежний, да какой-то подпорченный. И как он раньше не заметил? Надо бы учинить нагоняй служке, совсем распоясался бездельник, невесть какую дрянь вместо благовоний подкладывает.
Ой, а что это со свечками-то делается? И дрожат странной дрожью безо всякого ветра, и искрами непонятными то и дело сыплют, а сами какие-то перевитые да гнутые, срамота сплошная.
Совсем священнику худо стало. Подходит он к алтарю, а у святых врат сидит черт и ухмыляется. Разгневался старец, начал клясть нечистого да крестное знаменье творить. А черт знай себе хвостом помахивает, приговаривая:
— И как тебе, поп, не совестно — из родного дома выгоняешь.
Священник машет руками в ужасе:
— Прочь, тварь поганая! Сие есть дом Божий, а не твое нечестивое убежище.
Тут черт еще больше прежнего развеселился:
Страница 30 из 37
