Гниет

Андрей и Пётр схватили его под руки и выдернули. Сапог остался в земле. На босой ноге Олега уже ползли мелкие корешки — светлые, почти прозрачные. Они двигались медленно, но уверенно, будто искали, куда лучше врасти.

Олег бил по ним ладонью, срывал, давил. Нити рвались с тихим влажным звуком и сразу отрастали заново. На коже оставались красные следы, но боли он, казалось, почти не чувствовал.

— Сука… сука… — повторял он сквозь зубы.

— Оно уже во мне. Я чувствую. Чешется изнутри.

Игнат молча достал из вещмешка старый охотничий нож и протянул.

— Режь. Глубже, чем кажется. Пока не поздно.

Олег посмотрел на нож. Потом на свою ногу. Потом на остальных. В его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание — тяжёлое, окончательное.

— А если уже поздно?

Никто не ответил.

Он взял нож. Рука дрожала. Лезвие вошло в кожу чуть выше щиколотки. Кровь пошла тёмная, густая, с необычным зеленоватым отливом. Олег стиснул зубы и повёл ножом полукругом, стараясь срезать весь участок, куда уже добрались корешки. Кусок кожи с мясом и белыми нитями упал на землю. Земля сразу приняла его — обволокла, втянула, будто голодная.

Олег перевязал ногу тряпкой из вещмешка. Лицо было белым, но он поднялся.

— Пошли. Пока могу.

Они двинулись дальше. Уже не бежали — шли быстро, тяжело, спотыкаясь. За спиной голоса стихли. Или просто отстали. Тишина стала ещё хуже. В ней было слышно, как растёт лес: тихое потрескивание коры, влажный шелест новых побегов, редкие тяжёлые вздохи земли.

Через некоторое время Пётр понял, что больше не чувствует своей левой ладони.

Он вытащил руку из кармана. Кожа на тыльной стороне была гладкой, слегка блестящей. Царапина исчезла. Вместо неё — тонкий узор из едва заметных зелёных прожилок, расходящихся от центра, будто кто-то рисовал вены растению. Пальцы сгибались нормально. Только на ощупь казались… чужими. Слишком мягкими. Слишком тёплыми.

Он сжал кулак. Прожилки слабо пульсировали в такт сердцу.

Андрей шёл рядом и вдруг остановился, глядя прямо перед собой.

— Вы это видите? — тихо спросил он.

Впереди, между деревьями, открывалась небольшая поляна. Только это была не поляна. Земля там была почти чёрной, блестящей, как мокрый торф. А из неё торчали… фигуры. Десятки. На разной стадии.

Некоторые ещё почти человеческие — с остатками одежды, с узнаваемыми лицами. Другие уже больше походили на деревья, из которых только угадывались руки, рты, глаза. Третьи стояли совсем низко, почти сросшись с почвой, и только редко вздрагивали, будто дышали.

В центре поляны росло нечто большое.

Не дерево. И не человек. Высокое, узловатое, покрытое мхом и бледными цветами. Из его «груди» торчали несколько рук — человеческих, ещё с пальцами. Одна из них слабо шевелилась. А в нижней части, там, где должны были быть корни, виднелись полупоглощённые туши животных — корова, две собаки, что-то похожее на лошадь. Всё это медленно, почти незаметно, втягивалось внутрь.

Игнат снял шапку.

— Вот оно. Сердце. Или желудок. Как угодно называй.

Олег тихо выругался. Голос у него сорвался.

— Мы… мы можем его сжечь? Взорвать? Что-нибудь?

Старик покачал головой.

— Попробуй. Только огонь здесь чужой. Он быстро станет своим. Как и мы.

Пётр смотрел на центральную фигуру и вдруг понял, что она смотрит в ответ. Не глазами — их почти не было. Всей своей поверхностью. Тем же самым ощущением, которое он испытал тогда, в огороде, глядя на чучело.

Лес знал, что они здесь.

И ждал.

Не бросался. Не торопился.

Центральная масса дышала. Медленно. Тяжело. Грудь (если это можно было назвать грудью) поднималась и опускалась, а вместе с ней шевелились все руки, все полупоглощённые тела, все тонкие побеги. Цветы на её поверхности раскрывались и закрывались в одном ритме — будто пульс.

Пётр почувствовал, как прожилки на ладони начинают гореть. Не болью. Жаром. Тёплым, тянущим, почти сладким. Пальцы слегка онемели. Он сжал кулак сильнее — и понял, что кожа уже не совсем его. Она стала плотнее в одних местах и мягче в других. Под ней что-то медленно перестраивалось.

Олег первым нарушил тишину.

— Мы должны это уничтожить. Сейчас. Пока можем.

Он поднял ружьё. Руки дрожали, но стволы смотрели прямо в центр массы.

Игнат не стал останавливать.

Выстрел. Потом ещё один. Андрей выстрелил следом. Дробь впивалась в мох, в мясо, в кору. Куски разлетались. Из ран потекло густое, тёмно-зелёное. Пахло ещё сильнее — сладко, тошнотворно, почти дурманяще.

Масса качнулась. Не от боли. Скорее от интереса. Раны затягивались на глазах. Быстрее, чем раньше. Гораздо быстрее. Белые нити стягивали края, мох нарастал поверх, цветы распускались прямо на свежих рубцах.

— Я… я чувствую их, — хрипло сказал он.

— Они… зовут. Изнутри.

Андрей резко развернулся к Петру.

— Нам нужно уходить. Сейчас. Пока хоть кто-то ещё…