Сознание медленно и неохотно возвращалось, как ребенок в кабинет стоматолога.
19 мин, 13 сек 19168
Впереди показался перекресток, когда моя счастливая звезда, так долго горевшая на горизонте, закатилась. Окончательно размечтавшись под «Modern talking» я забыл про дорогу (слева располагались здания автопарка и площадки техосмотра, поэтому металлолом различных форм и размеров встречался на тротуаре довольно часто). Лодыжку что-то плотно обхватило и дернуло назад. Асфальт с неожиданной резвостью прыгнул на меня. Неприятный громкий хруст прорезался сквозь тонкие завывания Томаса Андерса. Дипломат как живой рванулся и вылетел из рук. Как в замедленном кино он перевернулся в воздухе и с ошеломляющим грохотом рухнул на асфальт одновременно со мной. Ослепительная вспышка боли, казалось, разрезала лицо надвое, а я, словно завороженный, смотрел на расколовшийся от удара дипломат. Договоры, сводки, сметы, несколько купюр, быстро подхваченные ветром, закувыркались по дороге. последнее что я увидел это стиплер, раскрывшийся словно пасть издохшего престарелого крокодила, а затем бесконечные мгновения падения в пустоту под медляк, продолжавший звучать из, каким-то чудом не слетевших, наушников.
Под шепот неспокойных берез, я огибаю последнюю могильную оградку и выхожу к воротам. Справа домик сторожа. Хм. Думаю его хозяин будет рад мне. На дворе куча мусора, дрова, битые бутылки. Немного задерживаюсь у окна, в доме горит свет, но никого не видно, однако людское присутствие ощущается также как скунс в соседней комнате, поднимаю голову и смотрю на луну. Ее свет становится чуть слабее. Я знаю чего она хочет, улыбаюсь и киваю — все, что пожелаешь.
Двери не заперты, со мной происходит что-то не понятное, нечто похожее на состояние наркомана, который понимает, что он больше не хочет уколоться. Медленно захожу в сени, ужасный запах перегара, табака и пота заставляет ускорить шаг. В доме слышны голоса. Гости! Замечательно. Открываю дверь, безвкусно обклеенную цветастыми обоями и перешагиваю высокий изрядно побитый порог.
Изба маленькая, серая от копоти русская печка в углу, на полу грязные неровно положенные тряпки, диван с торчащими из всех швов кусками ваты, грубая деревянная скамейка у стола, да несколько табуреток — вот и вся обстановка. На полу куда ни взгляни грязь — обувь похоже здесь снимать не принято.
Сторож, человек лет пятидесяти с красным лицом и назревшим прыщом на щеке, сидит у замызганного ДСП-шного стола, держа в одной руке потрепанную кепку, в другой — наполовину пустой стакан. Напротив него стоит мужчина неопределенных лет и, жадно припав ртом к огромной бутыли, пьет какую-то невообразимую бражную гадость. Дверь с громким стуком захлопывается за мной. Голова сторожа рефлекторно поворачивается и его лицо изменяется, оно бледнеет, вытягивается, глаза широко открываются, зрачки расширяются так, что радужка исчезает, он издает невнятный звук, крестится и тихо сползает на пол, не прекращая осенять себя. Второй мужчина, не отрываясь от бутыли, пытается рассмотреть меня и это ему удается В мгновение он трезвеет и пытается кричать, забыв о самогоне, который продолжает литься ему в горло. Приступ судорожного кашля сгибает его пополам, он ударяется головой о край стола и с комичной рожей падает на пол. Даже просто стоять и смотреть на этих придурков — одно удовольствие. Они счастливы видеть меня! Чтоб еще больше порадовать их, то есть только уже сторожа, улыбаюсь. Он, ускоряя темп, продолжает креститься, и на полной скорости, какую только позволяют ему ноги, отползает в угол, что-то шепча, его челюсть отваливается. Наклоняясь под матницей, делаю шаг в его направлении. Он вскакивает, тоненько вскрикивая: «Господи, помоги.» и пытается отгородиться от меня своей занюханной кепкой, на его поношенных штанах расплывается темное пятно.
Половицы недовольно скрипят под моими шагами, когда я подхожу к бедняге — в его глазах больше нет разума. Кладу ладони на голову, так что большие пальцы чувствуют гладкую поверхность его вытаращенных глаз и мягко поглаживаю их, затем резко надавливаю Пальцы уходят на всю длину в глазницы, сторож роняет кепку и судорожно выдыхает, желеобразная красноватая масса вытекает ему на щеки. С усилием стискиваю голову. Череп с глухим треском уплощается. тело мелко трясется и обмякает. Разжимаю руки и безжизненное тело валится на пол Лицо сторожа бесформенно вытянуто, как будто он, несказанно удивляясь чему-то, плачет, из ушей и глазниц толчками льется кровь. Она производит на меня невообразимое впечатление и я чувствую, как давно не ел, наклоняюсь и, причмокивая, слизываю ее.
Под шепот неспокойных берез, я огибаю последнюю могильную оградку и выхожу к воротам. Справа домик сторожа. Хм. Думаю его хозяин будет рад мне. На дворе куча мусора, дрова, битые бутылки. Немного задерживаюсь у окна, в доме горит свет, но никого не видно, однако людское присутствие ощущается также как скунс в соседней комнате, поднимаю голову и смотрю на луну. Ее свет становится чуть слабее. Я знаю чего она хочет, улыбаюсь и киваю — все, что пожелаешь.
Двери не заперты, со мной происходит что-то не понятное, нечто похожее на состояние наркомана, который понимает, что он больше не хочет уколоться. Медленно захожу в сени, ужасный запах перегара, табака и пота заставляет ускорить шаг. В доме слышны голоса. Гости! Замечательно. Открываю дверь, безвкусно обклеенную цветастыми обоями и перешагиваю высокий изрядно побитый порог.
Изба маленькая, серая от копоти русская печка в углу, на полу грязные неровно положенные тряпки, диван с торчащими из всех швов кусками ваты, грубая деревянная скамейка у стола, да несколько табуреток — вот и вся обстановка. На полу куда ни взгляни грязь — обувь похоже здесь снимать не принято.
Сторож, человек лет пятидесяти с красным лицом и назревшим прыщом на щеке, сидит у замызганного ДСП-шного стола, держа в одной руке потрепанную кепку, в другой — наполовину пустой стакан. Напротив него стоит мужчина неопределенных лет и, жадно припав ртом к огромной бутыли, пьет какую-то невообразимую бражную гадость. Дверь с громким стуком захлопывается за мной. Голова сторожа рефлекторно поворачивается и его лицо изменяется, оно бледнеет, вытягивается, глаза широко открываются, зрачки расширяются так, что радужка исчезает, он издает невнятный звук, крестится и тихо сползает на пол, не прекращая осенять себя. Второй мужчина, не отрываясь от бутыли, пытается рассмотреть меня и это ему удается В мгновение он трезвеет и пытается кричать, забыв о самогоне, который продолжает литься ему в горло. Приступ судорожного кашля сгибает его пополам, он ударяется головой о край стола и с комичной рожей падает на пол. Даже просто стоять и смотреть на этих придурков — одно удовольствие. Они счастливы видеть меня! Чтоб еще больше порадовать их, то есть только уже сторожа, улыбаюсь. Он, ускоряя темп, продолжает креститься, и на полной скорости, какую только позволяют ему ноги, отползает в угол, что-то шепча, его челюсть отваливается. Наклоняясь под матницей, делаю шаг в его направлении. Он вскакивает, тоненько вскрикивая: «Господи, помоги.» и пытается отгородиться от меня своей занюханной кепкой, на его поношенных штанах расплывается темное пятно.
Половицы недовольно скрипят под моими шагами, когда я подхожу к бедняге — в его глазах больше нет разума. Кладу ладони на голову, так что большие пальцы чувствуют гладкую поверхность его вытаращенных глаз и мягко поглаживаю их, затем резко надавливаю Пальцы уходят на всю длину в глазницы, сторож роняет кепку и судорожно выдыхает, желеобразная красноватая масса вытекает ему на щеки. С усилием стискиваю голову. Череп с глухим треском уплощается. тело мелко трясется и обмякает. Разжимаю руки и безжизненное тело валится на пол Лицо сторожа бесформенно вытянуто, как будто он, несказанно удивляясь чему-то, плачет, из ушей и глазниц толчками льется кровь. Она производит на меня невообразимое впечатление и я чувствую, как давно не ел, наклоняюсь и, причмокивая, слизываю ее.
Страница 3 из 6
