(Ворона: история одной встречи и невероятные факты).
9 мин, 28 сек 93
Много лет спустя я узнала, что вороны обладают поразительной памятью на лица. Биолог Джон Марзлуфф из Университета Вашингтона провёл эксперимент: воронов ловили и кольцевали, надевая на человека «опасную» маску, а в«нейтральной» маске просто проходили мимо. Птицы запомнили«опасное» лицо и продолжали кричать на него и преследовать — даже когда маску надевал незнакомый человек, даже спустя годы. Позже выяснилось: знание передаётся в стае. Молодые вороны, которые никогда не видели ловли, тоже начинали кричать на«опасное» лицо, научившись этому у взрослых. Доля птиц, реагирующих на угрозу, за три года выросла с четверти до двух третей — знание не затухало, а распространялось.
Получается, стая помнит. Не отдельная птица — а стая как сообщество. Одна и та же ворона, конечно, не проживёт столько, чтобы вспомнить меня через десятилетия: в дикой природе вороны живут в среднем семь-восемь лет, дожившие до взрослости — до пятнадцати-двадцати, и лишь в неволе отдельные особи дотягивают до тридцати. Но культурная традиция отношения к конкретному месту, силуэту, типу человека может жить в стае гораздо дольше, чем любая отдельная птица. Передаётся от поколения к поколению.
Мы лежали на полянке. Вороны летали над нами.
И вот одна — летала возле меня. В клюве у неё была небольшая палочка. Нас это удивило. А она просто открыла клюв — и палочка упала недалеко от места, где мы поставили ведра.
Я хранила эту палочку долгие годы.
Люди, которые подкармливают ворон, рассказывают похожее: птицы их узнают, подлетают, иногда приносят мелкие предметы — блестящие, палочки. Наука это не называет «подарком», но что-то в этом есть. Что-то, чему пока нет точного имени.
Потом мама — человек творческий и наблюдательный, с ней никогда никому не бывает скучно — стала отвечать им. И нас призывала. Вороны каркнут — и мы тоже отвечаем. И они дружно нам каркают в ответ. Это было забавно и смешно. Деревенские бы нас не поняли. Только те, кто с нами узнаёт мир, — те рады, что могут не сдерживать свои эмоции и чувства при нас.
Когда мы стали выходить из леса, вороны долго провожали нас до самого края деревьев. И вернулись обратно.
Вот такое не забывается.
Вчера видела ворону в городе. Она была совсем рядом. Я тихонечко каркнула — у нас люди обожают сразу шарахаться и ставить свои «диагнозы». Она мне ответила. И вдруг рядом: «Бабушка, смотри, с тётей эта птица разговаривает!».
А ведь и правда. Они не кричат бесконечно или просто так. Либо сами начинают «разговор», либо отвечают тебе на «приветствие».
А в этом году, в июле, я съездила к подруге в деревню. Рано утром, в семь часов — никого, тишина. И вдруг какая-то ворона, пролетая надо мной, громко каркнула.
Про эту коротенькую встречу я расскажу позже. Она вообще необычная. Перед ней первые встречи кажутся не такими удивительными.
Что об этом говорит наука.
Память на лица. Джон Марзлуфф — реальный учёный, ныне Professor Emeritus Университета Вашингтона в Сиэтле. Его самое известное исследование опубликовано в 2010 году в журнале Animal Behaviour. Команда Марзлуффа ловила и кольцевала диких воронов, надев на ловца «опасную» маску — маску пещерного человека, — а в«нейтральной» маске (Дик Чейни) просто проходила мимо. Вороны запомнили«опасное» лицо и продолжали кричать и преследовать его спустя минимум 2,7 года — даже когда маску надевал совершенно незнакомый человек. Птицы не реагировали на нейтральное лицо. То есть они узнавали именно конкретный облик, а не просто пугались всего подряд.
Передача знаний в стае. В исследовании 2011 года, опубликованном в Proceedings of the Royal Society B, выяснилось: вороны, которые никогда не видели ловли, тоже начинали кричать на «опасную» маску. Молодые птицы учились у взрослых через наблюдение за тревожными криками и совместным преследованием. Доля воронов, реагирующих на«опасное» лицо, за три года выросла с 26% до 66% — знание не затухало, а распространялось по стае. Это называют«культурной традицией» у птиц: поколение за поколением информация передаётся через наблюдение и подражание, а не через генетическую память.
Продолжительность жизни. В дикой природе средняя продолжительность воронов — 7–8 лет для большинства видов. Это среднее, включающее высокую смертность птенцов в первый год. Вороны, пережившие первый год, могут дожить до 15–20 лет в диких условиях, но это верхняя граница, а не норма. В неволе — 20–30 лет и более. Рекорд — 59 лет (ворон по имени Тата), но этот случай считается исключительным.
Что это значит для истории. Одна и та же птица вряд ли могла запомнить меня в детстве и «вспомнить» много лет спустя — срок жизни отдельной вороны для этого слишком короток. Но стая могла сохранять отношение к определённому типу людей, к месту, к силуэту — и передавать эту информацию новым поколениям. Поэтому ощущение, что«вороны меня помнят», может быть не иллюзией, а отражением реальной культурной памяти стаи, которая живёт дольше любой отдельной птицы.
Получается, стая помнит. Не отдельная птица — а стая как сообщество. Одна и та же ворона, конечно, не проживёт столько, чтобы вспомнить меня через десятилетия: в дикой природе вороны живут в среднем семь-восемь лет, дожившие до взрослости — до пятнадцати-двадцати, и лишь в неволе отдельные особи дотягивают до тридцати. Но культурная традиция отношения к конкретному месту, силуэту, типу человека может жить в стае гораздо дольше, чем любая отдельная птица. Передаётся от поколения к поколению.
Мы лежали на полянке. Вороны летали над нами.
И вот одна — летала возле меня. В клюве у неё была небольшая палочка. Нас это удивило. А она просто открыла клюв — и палочка упала недалеко от места, где мы поставили ведра.
Я хранила эту палочку долгие годы.
Люди, которые подкармливают ворон, рассказывают похожее: птицы их узнают, подлетают, иногда приносят мелкие предметы — блестящие, палочки. Наука это не называет «подарком», но что-то в этом есть. Что-то, чему пока нет точного имени.
Потом мама — человек творческий и наблюдательный, с ней никогда никому не бывает скучно — стала отвечать им. И нас призывала. Вороны каркнут — и мы тоже отвечаем. И они дружно нам каркают в ответ. Это было забавно и смешно. Деревенские бы нас не поняли. Только те, кто с нами узнаёт мир, — те рады, что могут не сдерживать свои эмоции и чувства при нас.
Когда мы стали выходить из леса, вороны долго провожали нас до самого края деревьев. И вернулись обратно.
Вот такое не забывается.
Вчера видела ворону в городе. Она была совсем рядом. Я тихонечко каркнула — у нас люди обожают сразу шарахаться и ставить свои «диагнозы». Она мне ответила. И вдруг рядом: «Бабушка, смотри, с тётей эта птица разговаривает!».
А ведь и правда. Они не кричат бесконечно или просто так. Либо сами начинают «разговор», либо отвечают тебе на «приветствие».
А в этом году, в июле, я съездила к подруге в деревню. Рано утром, в семь часов — никого, тишина. И вдруг какая-то ворона, пролетая надо мной, громко каркнула.
Про эту коротенькую встречу я расскажу позже. Она вообще необычная. Перед ней первые встречи кажутся не такими удивительными.
Что об этом говорит наука.
Память на лица. Джон Марзлуфф — реальный учёный, ныне Professor Emeritus Университета Вашингтона в Сиэтле. Его самое известное исследование опубликовано в 2010 году в журнале Animal Behaviour. Команда Марзлуффа ловила и кольцевала диких воронов, надев на ловца «опасную» маску — маску пещерного человека, — а в«нейтральной» маске (Дик Чейни) просто проходила мимо. Вороны запомнили«опасное» лицо и продолжали кричать и преследовать его спустя минимум 2,7 года — даже когда маску надевал совершенно незнакомый человек. Птицы не реагировали на нейтральное лицо. То есть они узнавали именно конкретный облик, а не просто пугались всего подряд.
Передача знаний в стае. В исследовании 2011 года, опубликованном в Proceedings of the Royal Society B, выяснилось: вороны, которые никогда не видели ловли, тоже начинали кричать на «опасную» маску. Молодые птицы учились у взрослых через наблюдение за тревожными криками и совместным преследованием. Доля воронов, реагирующих на«опасное» лицо, за три года выросла с 26% до 66% — знание не затухало, а распространялось по стае. Это называют«культурной традицией» у птиц: поколение за поколением информация передаётся через наблюдение и подражание, а не через генетическую память.
Продолжительность жизни. В дикой природе средняя продолжительность воронов — 7–8 лет для большинства видов. Это среднее, включающее высокую смертность птенцов в первый год. Вороны, пережившие первый год, могут дожить до 15–20 лет в диких условиях, но это верхняя граница, а не норма. В неволе — 20–30 лет и более. Рекорд — 59 лет (ворон по имени Тата), но этот случай считается исключительным.
Что это значит для истории. Одна и та же птица вряд ли могла запомнить меня в детстве и «вспомнить» много лет спустя — срок жизни отдельной вороны для этого слишком короток. Но стая могла сохранять отношение к определённому типу людей, к месту, к силуэту — и передавать эту информацию новым поколениям. Поэтому ощущение, что«вороны меня помнят», может быть не иллюзией, а отражением реальной культурной памяти стаи, которая живёт дольше любой отдельной птицы.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 2 из 3