Никогда не полагал, что окажусь в забытом Богом лесном уголке на крайнем севере Московской области…
41 мин, 7 сек 4461
Кабанчик хлебал из казанка горячее варево, не обращая вокруг, в том числе и на меня, никакого внимания. Я наблюдал через окно за Титычем, слышал аппетитное чавканье и позвякивание толстой цепи.
«Привязан!» — я спрыгнул на вражескую территорию и, согнувшись, держа топор наперевес, подкрался с подветренной стороны к будке. Движения сделались уверенными, чисто механическими, будто не привыкать было подкрадываться с топором к жертве.
Боря ухом не повел и щетинку не успел навострить — топор тенью хищной птицы упал на мощную шею. Что-то хрустнуло, хрястнуло, стукнуло — голова, отлетев, закатилась за будку.
В сознании высветилась картинка: Титыч выронил серебряные щипчики — кусочки сахара игральными костяшками бряцнули о пол. Титыч схватился за сердце и, изумившись, стал медленно подниматься со стула…
Я подобрал голову Бори, засунул ее в мешок, обтер топор, кинул его к голове и направился к калитке.
Хэээй! — хрипло, как выстрел крикнули сзади. Я вздрогнул, резко обернулся. В дверях, опираясь о косяк, еле стоял Титыч. Из горла его хлестала кровь — Хээей!
Он что-то хотел сказать, сделал шаг и рухнул с лестницы. Рука его дотянулась до моего сапога, судорожно цапнула голенище. Я в ужасе отпрянул — пальцы Титыча сжали, выдрав с корнем, обагренную кровью траву…
Я дождался ночи. Где-то там, под ясными, яркими звездами в грязном дырявом сарае возле коттеджа Гайваза, будто заложник, спала, зарыв пятачок в землю, последняя окоемовская свинка. «Я спасу ее!» — героически подумалось, я исполнился решимости, на которую только способен русский человек, идущий на правое дело. Пусть потом я зарежу ее, но сейчас, во что бы то ни стало — спасу! За высоким, как у Титыча, забором собак не было. Дождавшись, когда выблядки не то чечена, не то осетина, промаршировав под бембо-мембовы маршики, разбредутся по домам тенью, если не отца Гамлета, то лесничего Андреича, подкрался я к Гайвазову коттеджу, перемахнул через изгородь и сбил монтировкой с двери свинарника амбарный замок.
Светила половинка луны, ее отраженного неверного света едва хватило, чтобы различить в темноте уставившиеся на меня в немом вопросе маленькие грустные глазки и блестящий влажный пятачок.
Пойдем со мной! Ты будешь свободной! — сказал я свинье.
Она поднялась с земли и, не издавая ни визга, ни хрюка пошла за мной.
Какая тощая! — ужаснулся я, когда мы вышли на улицу. Она была еще грязной и вонючей. Об этом, щадя самолюбие животной, ей не сказал.
Когда мы оказались за калиткой, свинья потерлась о мою коленку в знак благодарности. Мне стало совестно. Немножко поотстав, я вытащил из мешка топор и, страшась, что она обернется и взглянет доверчиво в глаза — уверенным движением мясника всадил ей в загривок.
Ты умрешь! Но умрешь свободной!
Похороны старейшего лесника Бориса Титовича обставили с помпой. Со всего района съехались лесничие лесхоза. В темно-зеленой форме с дубовыми листами в петлицах, они, склонив голову, несли заколоченный гроб. В селе шушукались, будто тело потеряло голову. У могилы Сергей Ромуальдович Кнороз сказал речь. О том, что покойный — это эпоха в лесном хозяйстве района. О том, как бережлив был в заботе о подрастающем лесе, справедлив в общении с людьми.
Гроб под рыдания осторожно опустили в землю. Комья суглинка забарабанили по крышке, тревожа и плоть, и дух.
«Там ли Титыч?» — подлой мыслью свербело в мозгу. Зная способность покойного к перевоплощению, я не мог ответить с уверенностью.
Поминали Титыча. На поминках я не остался, а, вернувшись домой, развесил на осиновых кольях черепа свиней, ради которых черепа Андреича и Кухлевского являлись, если можно так выразится, стержнем коллекции, этакой изюминкой. Я отдавал себе отчет, что принял вызов.
После поминок толпа из жителей села Окоемово, лесничих других лесничеств, возглавляемая Сергеем Ромуальдовичем Кнорозом, валила к моему кодону. Это было знакомо и скучно. Я даже мог с закрытыми глазами искать, где в толпе ковыляет Вадим, где вышагивает Рустамов, а где рвет и мечет разъяренный Гайваз.
Толпа окружила коллекцию. На лицах Вадима и прочих я прочитал разочарование обманутого зрителя, заплатившего за билет свои кровные.
Где?! — подскочили ко мне Вадим и Кнороз. — где человеческие черепа?
Вот! — я честно сознался, показывая черепа Андреича и Кухлевского.
Врешь, гад! Ты закопал их! Где! Говори! — Вадим затопал ногами, а я поежился — столько ненависти было в его глазах.
Да вот они!
Врет он, Сергей Ромуальдович! Нагло врет! Это черепа настоящих свиней.
Пацаны села Окоемова разочарованно сплевывая, разбредались по лесничеству, вытаптывая белые мхи.
Эй, ребята! Как же футбол? — крикнул поникший Вадим.
Да пошел ты!
Сам играй свинячим! — отвечали в сердцах гайвазовы отпрыски. — Мы лучше помаршируем!
Толпа постепенно рассосалась, накормленная, вместо хлеба двойным зрелищем: похоронами и выставкой. Перед коллекцией черепов остались я и директор лесхоза Кнороз. Нет, теперь, когда все разошлись, остались старые институтские друзья — я и Сережа.
Ну? — спросил Сережа.
Что — ну?
«Привязан!» — я спрыгнул на вражескую территорию и, согнувшись, держа топор наперевес, подкрался с подветренной стороны к будке. Движения сделались уверенными, чисто механическими, будто не привыкать было подкрадываться с топором к жертве.
Боря ухом не повел и щетинку не успел навострить — топор тенью хищной птицы упал на мощную шею. Что-то хрустнуло, хрястнуло, стукнуло — голова, отлетев, закатилась за будку.
В сознании высветилась картинка: Титыч выронил серебряные щипчики — кусочки сахара игральными костяшками бряцнули о пол. Титыч схватился за сердце и, изумившись, стал медленно подниматься со стула…
Я подобрал голову Бори, засунул ее в мешок, обтер топор, кинул его к голове и направился к калитке.
Хэээй! — хрипло, как выстрел крикнули сзади. Я вздрогнул, резко обернулся. В дверях, опираясь о косяк, еле стоял Титыч. Из горла его хлестала кровь — Хээей!
Он что-то хотел сказать, сделал шаг и рухнул с лестницы. Рука его дотянулась до моего сапога, судорожно цапнула голенище. Я в ужасе отпрянул — пальцы Титыча сжали, выдрав с корнем, обагренную кровью траву…
Я дождался ночи. Где-то там, под ясными, яркими звездами в грязном дырявом сарае возле коттеджа Гайваза, будто заложник, спала, зарыв пятачок в землю, последняя окоемовская свинка. «Я спасу ее!» — героически подумалось, я исполнился решимости, на которую только способен русский человек, идущий на правое дело. Пусть потом я зарежу ее, но сейчас, во что бы то ни стало — спасу! За высоким, как у Титыча, забором собак не было. Дождавшись, когда выблядки не то чечена, не то осетина, промаршировав под бембо-мембовы маршики, разбредутся по домам тенью, если не отца Гамлета, то лесничего Андреича, подкрался я к Гайвазову коттеджу, перемахнул через изгородь и сбил монтировкой с двери свинарника амбарный замок.
Светила половинка луны, ее отраженного неверного света едва хватило, чтобы различить в темноте уставившиеся на меня в немом вопросе маленькие грустные глазки и блестящий влажный пятачок.
Пойдем со мной! Ты будешь свободной! — сказал я свинье.
Она поднялась с земли и, не издавая ни визга, ни хрюка пошла за мной.
Какая тощая! — ужаснулся я, когда мы вышли на улицу. Она была еще грязной и вонючей. Об этом, щадя самолюбие животной, ей не сказал.
Когда мы оказались за калиткой, свинья потерлась о мою коленку в знак благодарности. Мне стало совестно. Немножко поотстав, я вытащил из мешка топор и, страшась, что она обернется и взглянет доверчиво в глаза — уверенным движением мясника всадил ей в загривок.
Ты умрешь! Но умрешь свободной!
Похороны старейшего лесника Бориса Титовича обставили с помпой. Со всего района съехались лесничие лесхоза. В темно-зеленой форме с дубовыми листами в петлицах, они, склонив голову, несли заколоченный гроб. В селе шушукались, будто тело потеряло голову. У могилы Сергей Ромуальдович Кнороз сказал речь. О том, что покойный — это эпоха в лесном хозяйстве района. О том, как бережлив был в заботе о подрастающем лесе, справедлив в общении с людьми.
Гроб под рыдания осторожно опустили в землю. Комья суглинка забарабанили по крышке, тревожа и плоть, и дух.
«Там ли Титыч?» — подлой мыслью свербело в мозгу. Зная способность покойного к перевоплощению, я не мог ответить с уверенностью.
Поминали Титыча. На поминках я не остался, а, вернувшись домой, развесил на осиновых кольях черепа свиней, ради которых черепа Андреича и Кухлевского являлись, если можно так выразится, стержнем коллекции, этакой изюминкой. Я отдавал себе отчет, что принял вызов.
После поминок толпа из жителей села Окоемово, лесничих других лесничеств, возглавляемая Сергеем Ромуальдовичем Кнорозом, валила к моему кодону. Это было знакомо и скучно. Я даже мог с закрытыми глазами искать, где в толпе ковыляет Вадим, где вышагивает Рустамов, а где рвет и мечет разъяренный Гайваз.
Толпа окружила коллекцию. На лицах Вадима и прочих я прочитал разочарование обманутого зрителя, заплатившего за билет свои кровные.
Где?! — подскочили ко мне Вадим и Кнороз. — где человеческие черепа?
Вот! — я честно сознался, показывая черепа Андреича и Кухлевского.
Врешь, гад! Ты закопал их! Где! Говори! — Вадим затопал ногами, а я поежился — столько ненависти было в его глазах.
Да вот они!
Врет он, Сергей Ромуальдович! Нагло врет! Это черепа настоящих свиней.
Пацаны села Окоемова разочарованно сплевывая, разбредались по лесничеству, вытаптывая белые мхи.
Эй, ребята! Как же футбол? — крикнул поникший Вадим.
Да пошел ты!
Сам играй свинячим! — отвечали в сердцах гайвазовы отпрыски. — Мы лучше помаршируем!
Толпа постепенно рассосалась, накормленная, вместо хлеба двойным зрелищем: похоронами и выставкой. Перед коллекцией черепов остались я и директор лесхоза Кнороз. Нет, теперь, когда все разошлись, остались старые институтские друзья — я и Сережа.
Ну? — спросил Сережа.
Что — ну?
Страница 11 из 12
