Идол

Стаскиваю с себя потную майку и кидаю в тазик с отломанными ручками. Начало нового дня. Новости по телевизору начали новый шквальный обстрел общественного сознания. Интервью с политиками, министрами, милицией, врачами. На всех каналах разные лица и все ломают головы.

А я уже почти всё знаю.

Жалкие потуги спасти материальный мир, где человек определяется через вещь. И никому не приходит в голову подняться над этой ситуацией. Происходит что-то странное, и никакие комендантские часы не помогут. Разве эти лица с экрана, эти чиновники и начальники безопасности не слышат голоса перед сном?

Пока греется чайник и варится картофель, иду в зал, беру со стола распечатку и иду в туалет. Раньше у меня была привычка, сидя на толчке, отрывать ржавчину с труб. Я не видел в этом действии особого смысла, пока СМИ не начали отрывать слои общественного благополучия. Методично и четко, слой за слоем, подавать людям инъекции страха.

Но пока ржавчина подождет. Изучаю распечатку.

В корнуэльском фольклоре главными героями являются мурианы, которых считают бывшими небожителями.

Интересная аллегория на общество.

Они были способны превращаться в животных и птиц…

Что же здесь подразумевается? Лицемерие, массовые пороки, гиперактиваня ложь?

… и делали это так часто, что нарушили закон, и поэтому с каждым новым превращениям мурианы становились всё меньше и меньше, и в итоге уменьшились до размера букашек. Своим внешним видом они напоминали жуков с человеческими лицами.

Я отвожу глаза от распечатки, а потом и вовсе затыкаю её за батарею.

В душе загорелась безнадега, сначала как лучинка, потом костер, и вскоре яркий тайфун. Мы все обречены. Звук перед сном и ночные кошмары заставляют поверить в мир, который находится за гранью нашего понимания. И люди будут исчезать, потому что общество погрязло в грехе.

Тысячи дней люди примеряют на себя «животные роли», и никто не замечает, как запутывается в звуках, в воплях собственной души, в нематериальном мире, который никогда не познать, потому что нельзя увидеть. Но можно услышать, если переступить предел, куда ещё не ступала нога человечества… реальные сны.

Моей ноги коснулся палец. Черный, как нефть, с хитиновым ногтем, он полдень опустившегося неба, протиснулся отверстие под дверью, и скреб по коже.

Я вскочил, спешно натянул на себя штаны, вжался спиной в холодную стену и резко открыл дверь. Мысли перепутались в нервный клубок, и, наверное, я бы погиб от психического шока, если бы это действительно был чей-то палец.

Нет, это просто жук. Большое черное насекомое пробралось в квартиру, а теперь уползает по направлению к окну.

Я выбегаю из туалета, облокачиваюсь на стены, едва держу себя в нужном состоянии, трясусь, как листик клена дьявольским, осенним утром. Реальность снова замирает, картинка на телевизоре останавливается, предметы перестают дышать, словно на картине, даже сердце не бьется. Есть только одно движение, семенящие на маленьких ногах поперек кухни.

Жук оборачивается, и мне мерещится, будто на меня смотрит лицо Тараса.

Картинка отпечатывается на веках, словно фотография сна, и превращает стены в пустые губчатые полости, город — кишащий жуками труп, а я тихо сползаю по стенке, не чувствую ни ног ни рук, только остановленную тишину.

Жук встряхивает крыльями и вылетает в окно. В воздухе все ещё маячит коричневая траектория полета, и шлейф на фоне акварельно-мрачного неба.

Мир оживает, а я не в состоянии встать с пола.

Это действительно конец.

Телефон Тараса не отвечает.

Я звоню несколько раз, отрешенно рассматриваю экран мобильника, сверкающие анимации говорят, что вызов проходит, но в трубке плодятся гудки. Со временем их станет так же много, как насекомых, и они заполнят пустой гробик моего телефона.

Включаю телевизор и получаю ударную дозу общественного кретинизма.

Хочется схватить этот коричневый ящичек, всунуть в него голову, появиться с другой стороны экрана и крикнуть — идиоты! Вы сами виноваты в том, что происходит, вы потревожили идола, вы проложили телефонные сети, заполнили небо чужеродными звуками. Вмешательство никогда не бывает безнаказанным.

Голос изнутри подсказывает мне позвонить Катерине, жене Тараса. Раньше она работала в нашей редакции руководителем отдела кадров, потом смерилась со званием мужней иждивенки, бросила работу, и засела дома, вышивать крестиком. Она должна знать.

Я отыскиваю в памяти мобильника домашний номер главредактора. Ответ получаю сразу же.

— Алё! — Катерина кричит в трубку. Я чувствую нервы в голосе, и ещё гудение чего-то, напоминающие пылесос или кофемолку.

— Катерина, добрый день!

— Ты знаешь что с моим мужем? — кричит она.

Так значит плохое всё-таки случилось. Ногой выдвигаю стул из-под стола, сажусь, откидываюсь спиной к холодной стене. Мороз по коже и мороз под кожей. Я не знаю, о чем теперь говорить с Катей. Думаю, что просто спросить:

— А Тараса нет дома, значит?

— Он вчера не приехал из редакции. Он звонил мне вчера, сказал, что ты заезжал к нему! Вы вместе ушли? Как он себя чувствовал?