Изнанка желаний

— Вот документы, — отрезал другой голос. — Так. Александр Сергеевич… Тысяча девятьсот семьдесят шестого года?!

Повисла тишина. Я смог чуть-чуть распрямиться и активно закивал головой.

— Да ты что! — ехидно сказал мужчина. — Ты на себя смотрел? Да тебе же лет сто!

И уже не мне:

— Добавьте в протокол: найдены чужие документы. Возможно, краденные… Хотя, вряд ли… Но кто знает?

— Может, муж… — неуверенно начал второй голос.

— Нет, — ответил первый. — Соседи сказали, тот уж помер.

А у меня всё упало, и я закрыл глаза, вдруг ощутив, как щекочут веки отросшие вниз брови.

Дальше было составление протокола, опрос свидетелей в лице четырех пенсионеров, тихо охавших за дверью, снова вопросы о моей личности, на которые я ответить бы не мог, даже если б захотел.

Пару раз меня ткнули тяжёлым ботинком под ребра, но человек в фуражке тут же осадил: «Не надо! А то ещё развалится!». Грянул гогот. А я ни о чём не думал и ничего не чувствовал, собирая остатки сил для того, чтобы повернуться и взглянуть на кровать.

— … Итак, вы обвиняетесь в убийстве женщины. Гали́ны Павловны Трёшкиной, тридцать девятого года рождения. Пенсионерки. Инвалида второй группы, между прочим!

Потом капитан наклонился к моему уху и добавил — уже неофициальным тоном, полным отвращения:

— Кто бы ты ни был, советую тебе не открывать рот до встречи с адвокатом, а ещё лучше, тихо сдохнуть по дороге. Всё равно долго не протянешь.

Снова раздался смех и лай собак.

Я смотрел на свои жёлтые, старые колени, запачканные чем-то бурым, красноречиво свидетельствовавшие против меня. А на кровати лежала она — моя Галя. Но не безудержно юная, жгучая дева, которую я встретил на крыльце этого дома, а такая, как я видел её в зеркале. Древняя старуха с тёмными провалами глаз, сморщенной кожей и разинутым беззубым ртом, вымазанным кровью. С впалой серой грудью, в которую был глубоко вдавлен острый серебряный осколок.

Моё печальное созерцание прервали, резко вздёрнув на ноги и потащив во двор. Кто-то предположил, что меня надо бы одеть, но идея была тут же отвергнута чьей-то циничной репликой.

Я очень плохо видел, всё задёрнула мутная пелена, и по телу разливалась боль. «Правы они — мне недолго осталось. И больше ничего не изменить»… На меня опустилась горькая апатия.

Но когда меня фактически снесли с крыльца, я услышал знакомый старческий голосок и сделал последнее усилие, чтобы повернуться.

Свидетели собрались у крыльца — как раз там, где была куча листьев. Старик в пальто и три старухи.

— Да-да, я давно его приметил, — говорил дед. — Как ни приду к Гали́не, а он здесь! И спрячется в дом сразу… Я, говорит, новый жилец, а хозяйки нет. Ну, я и подумал, что-то тут не так! А вот сегодня… — его голос задрожал, — дверь была открыта. Ох, не могу… так жалко Галю!

И ему завторили кудахчущие голоса.

Я отчаянно вывернул шею и замычал, впившись в деда расплывающимся взглядом. Бабки, заметив это, заохали и стали креститься. А я забился в руках ОМОНа, зная, что это не поможет.

— Но-но! — буркнул один из них и сжал мне плечо так, что затрещали кости.

Я этого не почувствовал и всё извивался, вслушиваясь в сиплый тенорок.

— Мы свободны, капитан?

Получив утвердительный ответ, серый старикашка галантно выставил вбок руки, согнутые в локтях.

— Девочки!

Старухи захихикали, тут же забыв слезах, и две из них вцепились в деда. Третьей места не осталось, но мне показалось, что она, немного приотстав, ущипнула его за зад.

Он оглянулся, хитро улыбаясь, и пошёл со своей компашкой к подъездной дороге. А меня подвели к полицейской машине. Проходя мимо, дед огляделся, будто проверяя, что на него не смотрят, и вновь обернулся, лукаво стрельнув в меня ярко-синими глазками, уже не затуманенными катарактой.

Я застыл, уставившись на старика, непонятно как и зачем обведшего меня вокруг пальца. Но тот уже начал отворачиваться. Когда его лицо меняло ракурс, показав мне профиль, а затем край острой, порозовевшей от мороза скулы, я готов был поклясться, что морщины на ней стремительно разглаживаются.

Меня усаживали в машину. Я снова замычал, сопротивляясь тяжелой руке. В последний миг я увидел, что силуэт деда стал меняться. Его фигура плавно вытягивалась, гордо вознося вверх съехавшую на бок кепку, плечи распрямлялись, растягивая складки пальто и превращая его в пижонскую куртку. Ноги стали длинными и прямыми, заняв всё пространство свободно болтавшихся брюк.

Потом меня словно пробило током. Вспышка боли молнией прожгла голову, пробежав вниз по телу. Я всё-таки почувствовал, как горячая струйка льётся по ноге, и к горлу поднялся желудок, готовый вывалить на асфальт своё содержимое. Всё стало тонуть в ватной мгле, и в центре её светилось круглое белое пятно, а сквозь гулкий звон будто издалека послышались крики конвоиров, пытавшихся вернуть меня в сознание.