Мира восторг беспредельный Сердцу певучему дан… А. Блок.
36 мин, 26 сек 5056
«Почему меня будит Маша? — борясь со сном, думает Сашка.»
— Почему не мама? А где мама?«Сашка с трудом приоткрывает глаза, смотрит на бревенчатую стену, переводит глаза на потолок — потолок из широких досок — и ничего не может понять. Что это за комната? Где он?»
И вдруг ему припоминается всё сразу: как он охотился на львов, как отец и мать сказали, что они уезжают в Африку, как приехал дядя Миша, и поезд, и лесная дорога, и… Вот только не может Сашка вспомнить хорошенько про тётю Килю, тётю Акулю, Акулу… — Маша, я не помню, за что она на меня?
Маша присаживается к нему на кровать. Она уже одета.
— У тебя вчера жар был, Шашик, вот ты и не помнишь. Когда мы приехали, тётя Киля увидела, что у тебя щека сделалась белая, и хотела скорей оттереть её снегом. Всегда трут снегом, когда нос или щёки отморозят. Она не злая. Она давала тебе чаю с малиновым вареньем и рассказывала сказки.
— А-а-а! — тянет Сашка.
— Ну пускай.
В чистой, теплой постели так уютно, в комнате так чудесно пахнет свежим смолистым деревом, всё кругом такое новое и удивительное. Сашке не хочется думать ни о чём неприятном.
Стены в комнате голые, без обоев, без картин. Вместо стульев — белые табуретки, на простом белом тонконогом столе стоит пузатенькая керосиновая лампа с длинной стеклянной шеей и без головы — смешная! И где-то тикают часики: тик-тик, тик-тик!
— А сколько часов?
— Который час? Не знаю, — отвечает Маша.
— В этой комнате часов нет.
— Вот так — нет! Молчи! Слышишь?
В тишине ясно слышно: тик-тик! Быстро-быстро. Вот на этой стенке. Нет, кажется, на той! Нет, опять на этой?!
— Слышишь? С места на место перебежали!
— Ах, ты про это! — говорит Маша.
— Я тоже вчера думала, что это часики. Ты уже спал, а я лежу и слышу: тик-тик, тик-тик! Дядя Миша пришёл, я и спрашиваю: «Где это у вас столько часиков?» А дядя Миша говорит:«Это не часики, это стенные жихарки. Так и называются: часовщики».
— Вот бы подглядеть, какие они, — говорит Сашка.
— Тут у них везде жихарки. А в городе нет.
— Тут везде, — соглашается Маша. (Какая она добрая стала! Совсем как мама… ) — Ну, вставай. Наверное, уже поздно: тётя Киля и дядя Миша давно встали.
Пока Сашка натягивает рубаху, Маша открывает белые занавески на окне.
Солнце хлынуло в комнату такое яркое, что больно глазам. И виден лес за окном — совсем рядом! Стеной стоит лес.
— Смотри, какой смешной носатик, — говорит Маша.
В углу висит на верёвке желтый глиняный горшок с носиком, под ним на табуретке — таз.
— Одной рукой наклони, другой мойся.
Сашка подходит и решительно схватывает горшок за нос. Сейчас же из носика вылетает струйка — и ужасно холодная вода змейкой скользит Сашке за шиворот. Сашка с визгом отскакивает, горшок качается и брызжет с перепугу во все стороны.
Маша хохочет, хохочет и Сашка.
Горшок — совсем как живой — тычется носом в разные стороны и понемножку успокаивается.
Дверь распахивается, в комнату влетает тётя Киля:
— Саша! Босиком!
Сашка испуганным мышонком ныряет в кровать.
— Перво поставь градусник! Ещё можно ли тебе вставать! — говорит тётя Киля.
Жара у Сашки не оказалось.
Когда дети вышли в столовую, ходики-часы на стене показывали ещё только девять часов. Но тётя Киля сказала:
— Стыдно вставать так поздно. Мы с дядей Мишей давно уже на ногах. В деревне надо подниматься с солнышком.
Сашка очень удивился, что в столовой была и кухня. Большая белая русская печь занимала целый угол. В её чёрном нутре, как в пещере, пылали дрова, дым гибким языком вырывался оттуда наружу, но в комнату не выходил: лизнув кирпичи чела, исчезал куда-то вверх.
Тётя Киля засучила рукава, взяла у стенки рогатый ухват и перетащила им из печи на стол обожжённый, закопчённый глиняный горшок с кашей.
Сашка всё время только глазами хлопал. Всё тут было по-незнакомому: молоко густое-густое и не стаканами, а в крынках, и его можно было пить сколько хочешь, ложки были деревянные, раскрашенные и такие широкие, что в рот не лезли. Каша пахла дымом, но от этого была только ещё вкуснее.
На тётю Килю Саша поглядывал с опаской: вдруг она опять ястребом кинется на него? Но она всё только угощала и приговаривала добрым голосом:
— Кушайте, ребятушки, кушайте желанные.
Когда дети поели, они побежали смотреть другие комнаты. Хоть дом и казался снаружи длинным, комнат в нём было мало. Всего четыре: детская, столовая вместе с кухней, спальня, да кабинет дяди Миши.
Самое интересное было в кабинете. Там на стене висели ружья — целых три: двустволка, одностволка и маленькое, тоже одноствольное. Дядя Миша сказал, что это у него дробовик на птиц, винтовка на зверей и монтекристо — мелких птичек стрелять.
Вместе с ружьями висела большая кожаная сумка с сеткой — ягдташ.
Кресло у письменного стола было из широкого лосиного рога, по углам комнаты стояли пни.
На длинной — через всю стену — полке лежали разные птичьи и осиные гнёзда, стояли чучела разных птиц и зверьков.
— Почему не мама? А где мама?«Сашка с трудом приоткрывает глаза, смотрит на бревенчатую стену, переводит глаза на потолок — потолок из широких досок — и ничего не может понять. Что это за комната? Где он?»
И вдруг ему припоминается всё сразу: как он охотился на львов, как отец и мать сказали, что они уезжают в Африку, как приехал дядя Миша, и поезд, и лесная дорога, и… Вот только не может Сашка вспомнить хорошенько про тётю Килю, тётю Акулю, Акулу… — Маша, я не помню, за что она на меня?
Маша присаживается к нему на кровать. Она уже одета.
— У тебя вчера жар был, Шашик, вот ты и не помнишь. Когда мы приехали, тётя Киля увидела, что у тебя щека сделалась белая, и хотела скорей оттереть её снегом. Всегда трут снегом, когда нос или щёки отморозят. Она не злая. Она давала тебе чаю с малиновым вареньем и рассказывала сказки.
— А-а-а! — тянет Сашка.
— Ну пускай.
В чистой, теплой постели так уютно, в комнате так чудесно пахнет свежим смолистым деревом, всё кругом такое новое и удивительное. Сашке не хочется думать ни о чём неприятном.
Стены в комнате голые, без обоев, без картин. Вместо стульев — белые табуретки, на простом белом тонконогом столе стоит пузатенькая керосиновая лампа с длинной стеклянной шеей и без головы — смешная! И где-то тикают часики: тик-тик, тик-тик!
— А сколько часов?
— Который час? Не знаю, — отвечает Маша.
— В этой комнате часов нет.
— Вот так — нет! Молчи! Слышишь?
В тишине ясно слышно: тик-тик! Быстро-быстро. Вот на этой стенке. Нет, кажется, на той! Нет, опять на этой?!
— Слышишь? С места на место перебежали!
— Ах, ты про это! — говорит Маша.
— Я тоже вчера думала, что это часики. Ты уже спал, а я лежу и слышу: тик-тик, тик-тик! Дядя Миша пришёл, я и спрашиваю: «Где это у вас столько часиков?» А дядя Миша говорит:«Это не часики, это стенные жихарки. Так и называются: часовщики».
— Вот бы подглядеть, какие они, — говорит Сашка.
— Тут у них везде жихарки. А в городе нет.
— Тут везде, — соглашается Маша. (Какая она добрая стала! Совсем как мама… ) — Ну, вставай. Наверное, уже поздно: тётя Киля и дядя Миша давно встали.
Пока Сашка натягивает рубаху, Маша открывает белые занавески на окне.
Солнце хлынуло в комнату такое яркое, что больно глазам. И виден лес за окном — совсем рядом! Стеной стоит лес.
— Смотри, какой смешной носатик, — говорит Маша.
В углу висит на верёвке желтый глиняный горшок с носиком, под ним на табуретке — таз.
— Одной рукой наклони, другой мойся.
Сашка подходит и решительно схватывает горшок за нос. Сейчас же из носика вылетает струйка — и ужасно холодная вода змейкой скользит Сашке за шиворот. Сашка с визгом отскакивает, горшок качается и брызжет с перепугу во все стороны.
Маша хохочет, хохочет и Сашка.
Горшок — совсем как живой — тычется носом в разные стороны и понемножку успокаивается.
Дверь распахивается, в комнату влетает тётя Киля:
— Саша! Босиком!
Сашка испуганным мышонком ныряет в кровать.
— Перво поставь градусник! Ещё можно ли тебе вставать! — говорит тётя Киля.
Жара у Сашки не оказалось.
Когда дети вышли в столовую, ходики-часы на стене показывали ещё только девять часов. Но тётя Киля сказала:
— Стыдно вставать так поздно. Мы с дядей Мишей давно уже на ногах. В деревне надо подниматься с солнышком.
Сашка очень удивился, что в столовой была и кухня. Большая белая русская печь занимала целый угол. В её чёрном нутре, как в пещере, пылали дрова, дым гибким языком вырывался оттуда наружу, но в комнату не выходил: лизнув кирпичи чела, исчезал куда-то вверх.
Тётя Киля засучила рукава, взяла у стенки рогатый ухват и перетащила им из печи на стол обожжённый, закопчённый глиняный горшок с кашей.
Сашка всё время только глазами хлопал. Всё тут было по-незнакомому: молоко густое-густое и не стаканами, а в крынках, и его можно было пить сколько хочешь, ложки были деревянные, раскрашенные и такие широкие, что в рот не лезли. Каша пахла дымом, но от этого была только ещё вкуснее.
На тётю Килю Саша поглядывал с опаской: вдруг она опять ястребом кинется на него? Но она всё только угощала и приговаривала добрым голосом:
— Кушайте, ребятушки, кушайте желанные.
Когда дети поели, они побежали смотреть другие комнаты. Хоть дом и казался снаружи длинным, комнат в нём было мало. Всего четыре: детская, столовая вместе с кухней, спальня, да кабинет дяди Миши.
Самое интересное было в кабинете. Там на стене висели ружья — целых три: двустволка, одностволка и маленькое, тоже одноствольное. Дядя Миша сказал, что это у него дробовик на птиц, винтовка на зверей и монтекристо — мелких птичек стрелять.
Вместе с ружьями висела большая кожаная сумка с сеткой — ягдташ.
Кресло у письменного стола было из широкого лосиного рога, по углам комнаты стояли пни.
На длинной — через всю стену — полке лежали разные птичьи и осиные гнёзда, стояли чучела разных птиц и зверьков.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 7 из 10
