Здесь всё абсолютно белое — белые стены, белые простыни, белые столики, белые халаты. Коврики для ног тоже были бы белыми, но здесь нет ни ковриков, ни ног. А колёса после прогулки просто протирают спиртом…
24 мин, 3 сек 16048
А пока трубочистка жалобно постанывала, истекая неизрасходованными жизненными соками, наш парень уже запихал в штаны чистую простыню и сломя голову нёсся по коридору в сторону туалетов. Расчёт был такой — он спрячется в сортире, вытрет ноги, зашвырнёт тряпку в соседнюю кабину и, когда всё немножко уляжется, тихо мирно уползёт в своё отделение. Если что — расскажет байку про то, как он сидел, и тужился на чужом этаже (сортир его отделения заблаговременно засорили, да и не ходил туда почти никто — в Урологии девять из десяти висят на катетерах), а тут дверь внезапно распахивается, залетает какой-то колясочник, швыряет что-то в соседнюю кабинку, и уматывает, грохоча хромированными колёсами. Колясочника он не видел, потому что дверь закрыл. Девчонки также должны были ссылаться на незнакомого живчика-колясочника, дабы отвести от ходячего Тушкана все подозрения.
Всё вышло так, как он и предполагал. Забежал наш Тушканчик в пустующий сортир, восхитился чистоте и опрятности, отдраил в умывальнике ноги, вытерся простынёй, зашвырнул её в кабинку и забился в соседнюю, как мантру повторяя свою невинную легенду. Там его нашли, и там же через полторы минуты под давлением неоспоримых улик и кулаков персонала он признал себя виновным.
Дело в том, что несчастный Тушкан, как и любой нормальный пацан из Урологии, отродясь ходил только на горшок с автоанализом кала. О том, что сортиры бывают мужские и женские, он не имел даже самого начального понятия, как не имел он понятия и о том, что срать или смывать улики можно в унитаз, в сливную дырку… но никак ни в биде, хотя между биде тоже есть перегородки.
Такие дела.
Так, а что там у нас на поле боя?
Оху… Я хочу сказать: Ох-уж-эти-огнемёты! Как бы пожара не получилось. Похоже, основной бой идёт далеко в стороне. Может, потому что там удобней, а может потому, что всех, кто был способен воевать здесь, подорвал я. Как видите, человек зачастую сам виноват в своей скуке, равно как и в своей безопасности.
Третий Ход. Здравствуй, о ненужная свобода!
Пальцы лежат на кнопке пропуска хода, но я хочу сначала глянуть в бесстыжие глаза этого засранца Мурзахана.
Медленно, но верно поднимаю взгляд…
Эй, что-то не то!
Вот пригорок, вот Мурзаханов, вот винтовка (на колени положил, отдыхает, мудила), вот деревце, выпотрошенное косолапой очередью из УЗИ, но что-то не так. Чего-то не хватает.
Чего же?
Ах, да!
ГОЛОВЫ!
Там теперь пустое место с кровоподтёками. Наверное, попало и на халат, но на халате не так видно — он стоит лицом ко мне и спиной к солнцу, так что кажется чёрным силуэтом, словно из картона.
Вот и сиди себе! Знай своё место.
(А пуфалки — даром что пуфалки, но если в голову…).
Так, но выбираться всё-таки нужно, нужно, нужно-нужно, нужно-нужно… Это у меня заскок, не обращайте внимания.
Вот я, вот мои колёса с воздушным приводом, вот яма, которая здесь вовсе ни к чему. И что-то из этого должно меня спасти.
Просто сочинилось: Что-то где-то в что-то входит, а потом выходят дети. Вот вам неопределённость нашей жизни в этом свете.
Выражение неправильное — надо «на этом свете», но тогда собьётся рифма. В полшаге от хороших стихов. В полусантиметре от выхода наружу!
Что же меня спасёт? Вот я, вот мои колёса с воздушным приводом, вот яма. Вот я, вот мои колёса с воздушным приводом, вот яма… а вот мешочек с минами, которые мне сейчас вовсе…
Где-то там перестрелки, взрывы, глазки телекамер и уважаемые телезрители — а мне наплевать! Я вижу только ямку, мёртвые мины и то, что я сейчас делаю, а мозг судорожно вычисляет… да, масса не важна, прочные, без приказа не взорвутся. Отлично, отлично, и ещё одна останется…
Откидываюсь на спинку, вытираю пот, смотрю, чтобы скрасить ожидание, сколько народу выжило. И чувствую, как пот выступает снова.
В чёрном табло — крохотная красная циферка: 2.
Первый я. А номер два…
А номер два уже сползает с пригорка прямёхонько ко мне. Сияющая на солнце коляска, оливковые глаза и третий глаз, очень чёрный и очень глубокий — круглый глаз превосходного игломёта.
О-о!
Конечно, Ювк сочтёт ниже своего достоинства убивать меня сразу. Не в её изощрённо-садистском духе, нихьт-нихьт. Тем более, что сегодняшний «Киндерваген» получился довольно коротеньким (обычно ходов восемь-девять), но зрелищным и банального конца очень не хочется. Возможно, в ход пойдёт Ножницы…
Эх… Вот она, какая — Большая Справедливость «Киндервагена». С меня началось, мной и закончат.
Ну давай, чего тянешь!
Ювк всё ближе и ближе. Вижу, как она ёрзает в кресле, облизывает губы, как трясётся рука с игольником. Будет интересно, если промажет. Интересно, но маловероятно…
Ближе, ближе, ближе…
Буквально в последний момент она замечает мою канавку и дёргает ручной тормоз. Коляска замирает на самом краю. Ай, молодец! Какая слаженность действий, какая отвага против обездвиженного противника.
Уже ясно, что резать она не будет. Улыбается, широко-широко, а потом плюёт мне в лицо.
Всё вышло так, как он и предполагал. Забежал наш Тушканчик в пустующий сортир, восхитился чистоте и опрятности, отдраил в умывальнике ноги, вытерся простынёй, зашвырнул её в кабинку и забился в соседнюю, как мантру повторяя свою невинную легенду. Там его нашли, и там же через полторы минуты под давлением неоспоримых улик и кулаков персонала он признал себя виновным.
Дело в том, что несчастный Тушкан, как и любой нормальный пацан из Урологии, отродясь ходил только на горшок с автоанализом кала. О том, что сортиры бывают мужские и женские, он не имел даже самого начального понятия, как не имел он понятия и о том, что срать или смывать улики можно в унитаз, в сливную дырку… но никак ни в биде, хотя между биде тоже есть перегородки.
Такие дела.
Так, а что там у нас на поле боя?
Оху… Я хочу сказать: Ох-уж-эти-огнемёты! Как бы пожара не получилось. Похоже, основной бой идёт далеко в стороне. Может, потому что там удобней, а может потому, что всех, кто был способен воевать здесь, подорвал я. Как видите, человек зачастую сам виноват в своей скуке, равно как и в своей безопасности.
Третий Ход. Здравствуй, о ненужная свобода!
Пальцы лежат на кнопке пропуска хода, но я хочу сначала глянуть в бесстыжие глаза этого засранца Мурзахана.
Медленно, но верно поднимаю взгляд…
Эй, что-то не то!
Вот пригорок, вот Мурзаханов, вот винтовка (на колени положил, отдыхает, мудила), вот деревце, выпотрошенное косолапой очередью из УЗИ, но что-то не так. Чего-то не хватает.
Чего же?
Ах, да!
ГОЛОВЫ!
Там теперь пустое место с кровоподтёками. Наверное, попало и на халат, но на халате не так видно — он стоит лицом ко мне и спиной к солнцу, так что кажется чёрным силуэтом, словно из картона.
Вот и сиди себе! Знай своё место.
(А пуфалки — даром что пуфалки, но если в голову…).
Так, но выбираться всё-таки нужно, нужно, нужно-нужно, нужно-нужно… Это у меня заскок, не обращайте внимания.
Вот я, вот мои колёса с воздушным приводом, вот яма, которая здесь вовсе ни к чему. И что-то из этого должно меня спасти.
Просто сочинилось: Что-то где-то в что-то входит, а потом выходят дети. Вот вам неопределённость нашей жизни в этом свете.
Выражение неправильное — надо «на этом свете», но тогда собьётся рифма. В полшаге от хороших стихов. В полусантиметре от выхода наружу!
Что же меня спасёт? Вот я, вот мои колёса с воздушным приводом, вот яма. Вот я, вот мои колёса с воздушным приводом, вот яма… а вот мешочек с минами, которые мне сейчас вовсе…
Где-то там перестрелки, взрывы, глазки телекамер и уважаемые телезрители — а мне наплевать! Я вижу только ямку, мёртвые мины и то, что я сейчас делаю, а мозг судорожно вычисляет… да, масса не важна, прочные, без приказа не взорвутся. Отлично, отлично, и ещё одна останется…
Откидываюсь на спинку, вытираю пот, смотрю, чтобы скрасить ожидание, сколько народу выжило. И чувствую, как пот выступает снова.
В чёрном табло — крохотная красная циферка: 2.
Первый я. А номер два…
А номер два уже сползает с пригорка прямёхонько ко мне. Сияющая на солнце коляска, оливковые глаза и третий глаз, очень чёрный и очень глубокий — круглый глаз превосходного игломёта.
О-о!
Конечно, Ювк сочтёт ниже своего достоинства убивать меня сразу. Не в её изощрённо-садистском духе, нихьт-нихьт. Тем более, что сегодняшний «Киндерваген» получился довольно коротеньким (обычно ходов восемь-девять), но зрелищным и банального конца очень не хочется. Возможно, в ход пойдёт Ножницы…
Эх… Вот она, какая — Большая Справедливость «Киндервагена». С меня началось, мной и закончат.
Ну давай, чего тянешь!
Ювк всё ближе и ближе. Вижу, как она ёрзает в кресле, облизывает губы, как трясётся рука с игольником. Будет интересно, если промажет. Интересно, но маловероятно…
Ближе, ближе, ближе…
Буквально в последний момент она замечает мою канавку и дёргает ручной тормоз. Коляска замирает на самом краю. Ай, молодец! Какая слаженность действий, какая отвага против обездвиженного противника.
Уже ясно, что резать она не будет. Улыбается, широко-широко, а потом плюёт мне в лицо.
Страница 6 из 7
