За шторами — зима без снега. В спальне темно, ничего не видно. Но здесь есть будильник, на циферблате 06:29; двоеточие мигает без остановки. В тишине растворяется последняя минута урезанного покоя.
43 мин, 19 сек 13739
— Я зашел предупредить… — голос с трудом удерживается в деловом тоне, — что ухожу пораньше. Весь материал по проекту я прислал, так что…
Дмитрий взглянул на браслет и перебил:
— Но ведь еще три часа до конца рабочей смены.
Сорвалась предпоследняя капля терпения. Ноги сами понесли вперед через кабинет, словно свора лютых псов. Ладони ударили в стол, гневный взгляд исподлобья впился в Дмитрия.
— Какого хрена ты мне говоришь про время?! По договору за переработку мне положено сокращение рабочих часов! Или ты не читаешь документы, которые заключаешь с сотрудниками — тупо подписываешь? Или меня за идиота держишь? Решил, что я буду молча хавать твою заночивость, пока ты разговариваешь со мной, как с мальчишкой? Ты что думаешь — что нашел козла отпущения? А не боишься, что я тебя на рога не насажу?
Прожигающий взгляд смотрит Дмитрию в глаза; при этом замечает острые предметы на столе. Мозг, взятый ненавистью в заложники, анализирует, насколько легко воткнуть металлическую ручку в висок.
В глазах начальника Вадим видит растерянность, испуг. Дмитрий отстранился, скрестил руки на груди — закрылся. Трусость провоцируют радость в злобе того, кто уверен в своем превосходстве.
«Это доминирование!».
— Я прекрасно помню договор, — в голосе начальника слышится слабина: — Просто ты меня неправильно понял. Я хотел предложить тебе подработку с почасовой премией. Я подумал, что ты наоборот обрадуешься. Не знал, что тебя это так разозлит.
«Премия?!».
Вадим почувствовал ошеломление; мгновенно остыл. Стал ниже ростом, как будто сдулся. Мощь отхлынула; он снова сутулый, уставший, жалкий.
— Ну, скажи уж что-нибудь, — теперь Дмитрий почувствовал слабину Вадима: — Или твою реакцию понимать как отказ?
— Нет. Нет…
— Что-то я сомневаюсь теперь… Ты слишком устал.
— Я в норме.
— Не похоже. Думаю, лучше будет передать работу Купчеву.
— Не нужно. Я справлюсь. Сейчас приступить?
На лице начальника застыла глубокая задумчивость. Вадим все еще хочет врезать по этой надменной роже, но чувствует цепи на запястьях — деньги.
— Ладно, — отмахнулся Дмитрий, удивляясь своему милосердию; — Не будем терять времени. Сейчас пришлю материал, его надо довести до ума. Можешь приступать. Иди.
Вадим вернулся в свой кабинет, сел перед компьютером, включил, заставляя себя не думать ни о чем.
«Молчать! Тихо, я сказал!», — перекрикивает он каждую мысль в голове.
На мониторе прогрузился рабочий стол; в папке «Входящие» — непрочитанное письмо. Вадим распаковал посылку, скорее вычитал название первого же архива:
«Бешенство в СПб».
Он готов был заплакать, всей душой хотел этого.
— Заткнись, тварь! — сдавленно прорычал мужчина, и приступил к работе.
Через три часа, — в глубокой прострации, — Вадим вышел из корпуса. Растерянный и подавленный настолько, что забыл покурить. В таком состоянии он добрался до станции метро, по эскалатору спустился на платформу, зашел в вагон.
Под рекламным плакатом, на котором сочная женщина обняла рукой голую грудь, прикрываясь браслетом — есть свободное место на скамье. Вадим уселся; выдохнул. Склонил голову, и попытался расслабиться, впервые за день…
Но не судьба. Судя по одежде, и по сухой морщинистой руке — перед ним встала пенсионерка. Вадим закрыл глаза, абстрагировался. Не помогло, наоборот. В темноте под веками он ощутил, как сверху низвергается укор, общественное порицание. Вадим терпит, как проверку на выносливость; на способность отстоять собственные интересы.
Пассажир, сидевший рядом с ним, уступил место. Старушка поблагодарила так, чтобы остальным было слышно…
— Все-таки нашелся настоящий мужчина…
… и втерлась вплотную к Вадиму. Он ни секунды не сомневался, что если откроет глаза — она сразу же посмотрит таким взглядом, чтобы навсегда отпечаталось в памяти то презрение, которое заслуживают невоспитанные эгоисты.
Соприкасаясь плечом с этой злобной женщиной, Вадим напрягается так, словно должен произойти удар локтем. Он чувствует эмоциональный замах, сжимается, злится все сильней. Хочет на опережение врезать наглой бабке пощечину.
До своей станции он не доехал, а дотянул. Наконец-то вырвался на улицу, мучаясь от ужасного состояния. Плохо везде: в желудке, в голове, на душе. Его тошнит, сильно; и он знает почему — от злости. Гнев настолько отравил нутро, что хочется блевать.
«Скорее домой! Скорее домой! Скорее домой!»
В начале дня он тоже торопился… Ах да, «скорей бы в тепло!». И вот он снова почти бежит на слабых ногах; теперь в обратном направлении, но так же бессознательно. Минует улицу, двор; трясущимся пальцем вводит код домофона. Если бы лифт не оказался на первом этаже — пришлось бы замарать угол в подъезде. Но вот кабина уже подымает несчастного наверх.
«Скорей! Скорей! СКОРЕЙ!», — в бессмысленной злобе он долбит пальцем по кнопке этажа.
Дмитрий взглянул на браслет и перебил:
— Но ведь еще три часа до конца рабочей смены.
Сорвалась предпоследняя капля терпения. Ноги сами понесли вперед через кабинет, словно свора лютых псов. Ладони ударили в стол, гневный взгляд исподлобья впился в Дмитрия.
— Какого хрена ты мне говоришь про время?! По договору за переработку мне положено сокращение рабочих часов! Или ты не читаешь документы, которые заключаешь с сотрудниками — тупо подписываешь? Или меня за идиота держишь? Решил, что я буду молча хавать твою заночивость, пока ты разговариваешь со мной, как с мальчишкой? Ты что думаешь — что нашел козла отпущения? А не боишься, что я тебя на рога не насажу?
Прожигающий взгляд смотрит Дмитрию в глаза; при этом замечает острые предметы на столе. Мозг, взятый ненавистью в заложники, анализирует, насколько легко воткнуть металлическую ручку в висок.
В глазах начальника Вадим видит растерянность, испуг. Дмитрий отстранился, скрестил руки на груди — закрылся. Трусость провоцируют радость в злобе того, кто уверен в своем превосходстве.
«Это доминирование!».
— Я прекрасно помню договор, — в голосе начальника слышится слабина: — Просто ты меня неправильно понял. Я хотел предложить тебе подработку с почасовой премией. Я подумал, что ты наоборот обрадуешься. Не знал, что тебя это так разозлит.
«Премия?!».
Вадим почувствовал ошеломление; мгновенно остыл. Стал ниже ростом, как будто сдулся. Мощь отхлынула; он снова сутулый, уставший, жалкий.
— Ну, скажи уж что-нибудь, — теперь Дмитрий почувствовал слабину Вадима: — Или твою реакцию понимать как отказ?
— Нет. Нет…
— Что-то я сомневаюсь теперь… Ты слишком устал.
— Я в норме.
— Не похоже. Думаю, лучше будет передать работу Купчеву.
— Не нужно. Я справлюсь. Сейчас приступить?
На лице начальника застыла глубокая задумчивость. Вадим все еще хочет врезать по этой надменной роже, но чувствует цепи на запястьях — деньги.
— Ладно, — отмахнулся Дмитрий, удивляясь своему милосердию; — Не будем терять времени. Сейчас пришлю материал, его надо довести до ума. Можешь приступать. Иди.
Вадим вернулся в свой кабинет, сел перед компьютером, включил, заставляя себя не думать ни о чем.
«Молчать! Тихо, я сказал!», — перекрикивает он каждую мысль в голове.
На мониторе прогрузился рабочий стол; в папке «Входящие» — непрочитанное письмо. Вадим распаковал посылку, скорее вычитал название первого же архива:
«Бешенство в СПб».
Он готов был заплакать, всей душой хотел этого.
— Заткнись, тварь! — сдавленно прорычал мужчина, и приступил к работе.
Через три часа, — в глубокой прострации, — Вадим вышел из корпуса. Растерянный и подавленный настолько, что забыл покурить. В таком состоянии он добрался до станции метро, по эскалатору спустился на платформу, зашел в вагон.
Под рекламным плакатом, на котором сочная женщина обняла рукой голую грудь, прикрываясь браслетом — есть свободное место на скамье. Вадим уселся; выдохнул. Склонил голову, и попытался расслабиться, впервые за день…
Но не судьба. Судя по одежде, и по сухой морщинистой руке — перед ним встала пенсионерка. Вадим закрыл глаза, абстрагировался. Не помогло, наоборот. В темноте под веками он ощутил, как сверху низвергается укор, общественное порицание. Вадим терпит, как проверку на выносливость; на способность отстоять собственные интересы.
Пассажир, сидевший рядом с ним, уступил место. Старушка поблагодарила так, чтобы остальным было слышно…
— Все-таки нашелся настоящий мужчина…
… и втерлась вплотную к Вадиму. Он ни секунды не сомневался, что если откроет глаза — она сразу же посмотрит таким взглядом, чтобы навсегда отпечаталось в памяти то презрение, которое заслуживают невоспитанные эгоисты.
Соприкасаясь плечом с этой злобной женщиной, Вадим напрягается так, словно должен произойти удар локтем. Он чувствует эмоциональный замах, сжимается, злится все сильней. Хочет на опережение врезать наглой бабке пощечину.
До своей станции он не доехал, а дотянул. Наконец-то вырвался на улицу, мучаясь от ужасного состояния. Плохо везде: в желудке, в голове, на душе. Его тошнит, сильно; и он знает почему — от злости. Гнев настолько отравил нутро, что хочется блевать.
«Скорее домой! Скорее домой! Скорее домой!»
В начале дня он тоже торопился… Ах да, «скорей бы в тепло!». И вот он снова почти бежит на слабых ногах; теперь в обратном направлении, но так же бессознательно. Минует улицу, двор; трясущимся пальцем вводит код домофона. Если бы лифт не оказался на первом этаже — пришлось бы замарать угол в подъезде. Но вот кабина уже подымает несчастного наверх.
«Скорей! Скорей! СКОРЕЙ!», — в бессмысленной злобе он долбит пальцем по кнопке этажа.
Страница 7 из 13
