Крест

К дверям погреба я пробился, изничтожив при помощи топора плотную стену рослой крапивы. И вот она — желанная дверь. Еще немного, я откопаю крест и тогда только меня, и видели в этом Кручинино. Уж обратно-то я дорогу мигом одолею. Я попытался сразу открыть покосившуюся воротину, но она не поддалась. Дверь плотно вросла в землю. Я сбросил в сторону, мешающий работе рюкзак и стал топором откапывать спрессованную временем землю возле двери. Скоро я смог чуть-чуть приоткрыть дверь погреба. Слегка. Да только вот попытка пролезть в образовавшуюся щель мне не удалась. Пришлось копать еще. И когда я решил попробовать забраться в погреб во второй раз, сзади меня страшно затрещали сухие кусты бузины. Я обернулся и увидел, что в мою сторону со скоростью, самого, что ни наесть курьерского поезда, мчит многопудовая туша, знакомого уже кабана. На этот раз я, выронив от неожиданности топор, протиснулся в погреб без труда и успел прикрыть дверь перед самым пятачком неприятеля. Только вот неприятелю этот мой прием весьма не понравился, и он стал могучим лбом бить дверь. Та бедная жалобно заскрипела и затряслась. Потом секач ударил по двери еще раз пять кряду, причинив страдалице значительный ущерб. Следующей серии ударов двери бы точно не выдержать. И я решил подтащить к треснувшим доскам двери, огромный сундук, стоявший чуть поодаль от меня. Я сделал к нему быстрый шаг, и земная твердь вдруг ушла из-под моих ног. Так стремительно ушла, что я в испуге завопил во всю мощь своих легких. Сперва я кричал от испуга, а на дне темной ямы, где я через мгновение оказался, еще громче кричать меня заставила резкая боль. Падая в погреб деда Никиты, я не только больно подвернул ногу, но полностью разрушил гнилую лестницу. Это я уже потом понял, когда осторожно, по стеночке попробовал встать и поискать выход из этой западни. Выхода не было, зато было очень темно и тихо. Терзать дверь секач отчего-то перестал.

Если бы не нога, то я бы конечно тут же вылез из погреба, а вот нога, так та не то, что по стене лезть, она шагнуть мне нормально не давала. Очень было больно. Я опять сел. Что же делать.

Ну, во-первых, надо найти тот злополучный крест, — подсказал мне внутренний голос, когда я уже был готов расплакаться от обиды и боли.

Точно, надо найти крест! Где он здесь! Ага, справа! Справа от чего? Надо копать в каждом углу! Точно! В каждом!

Опустившись на четвереньки, я стал ощупывать сырую стену, выложенную из камней разной величины. Вот он первый угол. Я стал торопливо скрести крепко утоптанную землю ногтями. Главное было пробиться сквозь верхний слой, дальше будет легче. Земля подавалась плохо, да только я не сдавался и, несмотря на саднящую боль в пальцах, продолжал копать. Терпел и копал. И вот, наткнувшись на что-то твердое, я несказанно обрадовался долгожданной находке, но радость была настоль кратковременной, что улетучилась она еще до тех пор, пока брошенный мною камень гулко не ударился о противоположную стену. Я стал копать дальше. Земля становилась всё мягче и мягче, а с этой мягкостью улетала и надежда моя найти здесь желанный клад. И когда я стал уже подумывать о том, как бы мне перебраться в другой угол, из тьмы донесся глухой неестественно жуткий голос.

А я знал, что сюда явишься гаденыш.

Эти слова, произнесенные в гробовой тишине, были настолько неожиданны для меня, что мороз мгновенно промчал по всей моей коже, чуть подольше задержавшись на икрах, затекших от долгого стояния на четвереньках. Я даже попытался резко выпрямиться от испуга, но больная нога, опять крепко напомнила о себе дикой ломотой, и мгновенно усадила меня в каменный угол.

Кто здесь? — еле слышно выдавил я из себя.

Не узнал? — вновь захрипел незнакомец.

— Думал, что не встретимся мы с тобой никогда? Думал спрятаться от меня? Думал, не найду? А вот ведь встретились.

Я пристально вглядывался в темноту, но ничего заметить там не смог. И оттого, что я ничего не увидел, мне становилось еще жутче. Крупная дрожь била всё моё тело, зубы мои стучали, словно трещетки из самодеятельного оркестра народных инструментов на одной из первых репетиций.

Обрадовался, поди, встрече-то нашей, змееныш? — продолжал хрипеть из своего угла голос.

— Точно обрадовался. И я рад. Я уж думал, что ты не придешь. Я ведь всех дружков твоих как полагается определил, один ты остался. Взаимная у нас радость. От такой радости и обняться не грех.