Кукушкины дети

Джабура достаёт и жуёт другую спичку: до молчуна Бруно, сторонящегося любой гулянки, и того долговязого тихони-новичка особо нет дела — только раздражение и обида насчёт последнего: какого чёрта туда отправили именно этого носатого рыжего, — на что годен позавчерашний малолетка, ещё и такой худющий? Но, право слово, без Калифы, у которой красивые ножки, и Луччи, которого так весело задирать — только он, Джабура, знает, как сделать так, чтобы эта пропахшая кошками вобла вспылила или рассмеялась, — иногда немного скучно.

Остальные — не то. К начальнику и близко не подступиться, Фукуро звонко смеётся, ест за троих, искренне верит всякой газетной ерунде о теориях заговора и никогда не обижается даже на самые идиотские подколы, а Кумадори… Кому вообще известно, что там зарыто у Кумадори?

Вдалеке слышен тонкий надрывный свист поворачивающего из-за перевала поезда; красный фонарь на железнодорожном перекрёстке мигает трижды — дважды коротко, один раз долго; поезд подходит с опозданием в пятнадцать минут двадцать секунд.

Джабура чешет ухо, потягивается, зевает неприкрыто и пружинно вскакивает.

— Пора. Устроим тёплую встречу.

— Йо-ох. Помните, что нам про него сказал босс? — Кумадори, криво подмигнув — правый глаз у него заметно косит — привычно застёгивает на запястьях кожаные полуперчатки.

— Кэссиди ищут в семи округах. Орудует на крупных станциях. Суд даст ему четырнадцать лет. Плюс ещё шесть за побеги. Сбегал дважды и почти сразу, если что — сбежит снова, — щебечет Фукуро, деловито отодвигая дверь, ведущую к приставной лестнице — на чёрный двор станционной почты. — О, главное! Прибить, если будет сопротивляться.

Довольно ухмыляясь, Джабура заряжает магазин пистолета и, сунув руки в карманы, продевает пальцы правой в тяжёлый, привычно прохладный кастет.

— Вас понял, шеф…

По праву начальника

— Тоже мне! — Смотритель морга, небритый, вечно чем-то недовольный рябой Рикон, ёжится от холода, смотрит свысока и театрально фыркает. — Опознавать должны родственники. Штатским не положено сюда. Пусть катится, моль бледная.

Корги, сопровождающий военный, мрачно косится на смотрителя — и тот затыкается.

— Это их шеф из шведского отделения. Покажи.

— Из их управления?

— По праву начальника, идиот. Пинков на задании родные никогда не приходят опознавать. Убирай брезент.

Рикон, уже не осанясь и не глядя в сторону щуплого посетителя, молча и ловко расстёгивает мятый чёрный брезент на ближнем столе.

Это лишнее — Спандам и так видит: свесившаяся из-под последнего покрывала, ободранная сизой ссадиной рука точно принадлежит Нэро — у него единственного отмечена четвёртая резус-положительная группа крови на внутреннем сгибе запястья, больше ни у кого в отделе такого типа нет, — не было, заставляет Спандам себя поправить. Не было и вряд ли будет, тупо, заедающе бьётся изнутри в висок, когда он, осторожно отвернув мешок, безучастно разглядывает то, что осталось от худого живого лица Нэро.

— Осколок?

— Да, всё верно. Прямое попадание. Даже не успел понять ничего. Насмерть.

Третье задание на рабочем счету агента.

Только третье.

И — последнее.

У Нэро в посёлке под Стокгольмом отец с давно уже как парализованными ногами — последствия травмы после аварии на уборке пшена, — и две старшие сестры.

— Покажите второго.

Брезент бесстрастно хрустит под застёжкой, сухо заевшей на середине.

Лицо Фанкфрида, напротив, абсолютно цело, почти торжественно и как-то совсем немного печально, будто немолодой, начавший год назад седеть шпион из чёрной полиции натянуто пытается улыбнуться при слабой зубной боли, — и выглядит даже немного моложе прежнего; право, лучше бы, наверное, и ему снесло скулу, стёрло черты и раскроило череп — так, чтобы затерялось осознание того, что этот человек, верно несший службу ещё при прежнем начальнике, теперь лежит перед ним — мёртвый. Когда вчера пришла телеграмма, Спандам долго стоял, мутно вглядываясь в строки, и судорожно искал ошибку — в датах ли, в именах ли: не может такого быть, старик Фанкфрид всегда был рядом, — пока мир серел, выцветал и срывался куда-то вниз.

«Наш мир звался Арда, веришь ли? — В сумке у Фанкфрида всегда лежит какой-нибудь карманный томик Толкина. — В Арде слонов звали олифантами, и они были выше самой высокой сосны. Представь, что они могли сделать своими бивнями»…

— При нём было вот это. Взгляните. Часом, не внучкино? — Рикон не без смешка что-то тычет в руки. — Думал, писание, а там — смех один. Сказки.

Карманная книга с вытертым английским тиснением на корешке, по краю изведённая почерневшей кровью, тянет руку мёртвой окоченелой тяжестью.

Начальник погибшего агента — по долгу главного — обязан лично отдать семье личные вещи и выразить своё сочувствие, глядя в глаза его родным. Начальник, которого — если он сам погибнет — почти никто не будет оплакивать.

Фанкфрида в Мальмё ждут жена, сын и внуки.

— Что он?

— Пуля над печенью. Этот долго отходил, часа два.