Лидия

Джесси был изгоем. Не просто одиночкой, а чем-то вроде живого пятна, от которого люди старались держаться подальше. Его кожа была бледной, взгляд слишком глубоким, и что-то в его походке всегда вызывало дрожь. Подростки сбивались в стаи — обычное дело в этом городе, где скука рождала жестокость — и глумились над ним. Кидали камни, обзывали «уродцем», «гомункулом». Джесси не отвечал, лишь молча терпел, и это бесило их ещё сильнее. Но Лидии было плевать на их игры. Весь этот мир, с его идиотскими правилами, фальшивыми улыбками и жалкими пересудами, был для неё не более чем серый, унылый фон. Её обычная рутина. Единственным, что сияло цветом, что имело настоящий смысл, был Джесси. Её мальчик. И она любила его по-настоящему, с той отчаянной, безбашенной любовью, которая плевать хотела на все границы. Она была его тенью — появлялась и исчезала незаметно, никогда не высовывалась в школе, где её могли увидеть с ним, или перед его вечно пьяной, озлобленной матерью.

И вот, после того самого дня, когда город вздрогнул от слухов, когда Джесси исчез, оставив за собой кровавый след и дикий ужас, Лидия пришла в школу, как обычно. В её рутине ничего не изменилось. Те же коридоры, те же придурки, те же пустые уроки. На большой перемене, когда толпа школьников растекалась по двору, к ней подскочили Вик и Дэн — два прыщавых, вечно надутых парня из параллельного класса. Сегодня Вик был бледен как полотно, его маленькие глазки дико метались по сторонам. Дэн, тощий и нервный, сутулился, а его руки тряслись так, что он еле держал сигарету.

— Эй, Лидия! — выкрикнул Вик, почти задыхаясь, его голос был пронзительным от страха.

— Твой… твой грёбаный урод… он наших замочил!

Дэн вклинился, его голос был скрипучим от ужаса.

— Да, Вик прав! Этот… этот твой псих… Боб, Дилан, Томас… их больше нет! Он их просто… прикинь? Насмерть! Порвал!

Лидия просто посмотрела на них. Ни тени ужаса, ни шока. Только медленно, пазл за пазном, в её сознании складывалась жуткая мозаика. Так вот куда делись Боб, Дилан и Томас. На губах у неё появилась едва заметная, чуть-чуть жутковатая улыбка. Парни её не заметили, слишком занятые своим страхом.

— Ну, они сами напросились, — спокойно, даже отстранённо произнесла Лидия, пожав плечами. Она равнодушно смотрела на их перекошенные лица.

— Что вы хотели? Он же предупреждал.

Вик и Дэн опешили. Их рты приоткрылись, они таращились на неё, как на привидение.

— Ты что, совсем чокнутая?! — выдавил Вик, когда Лидия уже отвернулась, не удостоив их больше ни единым взглядом.

— Сумасшедшая… — прошептал Дэн, когда она, неторопливо покачивая бёдрами, двинулась к выходу со школьного двора.

— С ней что-то не так… Она такая же, как он…

Но Лидия уже не слышала. Она просто шла.

Возвращаясь домой по пыльной, скучной улице, Лидия вспоминала Джесси. Его нежные прикосновения, его молчаливые, но такие красноречивые взгляды. Он никогда не причинял ей боли. Эта мысль, перемешанная с новостью о его зверствах, повлекла за собой необратимый сдвиг в её сознании. Её любовь к Джесси мутировала во что-то хищное, всеобъемлющее, безжалостное. Ей было всё равно на мертвых, на страх. Главное — Джесси.

Она зашла в свой дом. Старый, прокуренный, пропитанный запахом дешёвого алкоголя и отчаяния. Натянула своё поношенное, до дыр истёртое бордовое худи. Зашла на кухню, где мать, как обычно, сидела с бутылкой «Тройного» и дымящейся сигаретой. Пепельница была переполнена окурками, а стол усыпан крошками и старыми газетами.

— Ну что, придурошная, явилась? Я уж думала, сдохла где-нибудь, — прохрипела мать, не поднимая головы, выпуская клуб дыма, который заполнил всю комнату. Её голос был низким, прокуренным.

— Опять весь день шлялась где-то? А по дому кто убирать будет, лентяйка?!

Лидия равнодушно смотрела на неё. Эта женщина была живым воплощением отвращения: пропитая, прокуренная, равнодушная к дочери. Лидия не чувствовала к ней ни капли тепла, лишь острую, жгучую ненависть.

— Привет, мам, — тихо произнесла Лидия, но в её голосе звенел металл.

— У меня для тебя сегодня особенный сюрприз. Прямо из преисподней, как ты любишь. Очень личный и незабываемый.

Мать лишь отмахнулась, буркнув что-то про «её очередные выкрутасы», не обратив внимания на холодный огонь в глазах дочери. Она снова приложилась к бутылке, затем подняла трубку старого кнопочного телефона.

— Да, Элис, я говорю, она совсем обнаглела! А эти парни… да какие-то придурки, что с них взять, — неразборчиво бормотала мать в трубку, её речь была пьяной и смазанной.

— Пусть сами разбираются, мне плевать… главное, чтоб моя хата с краю. Что? Да я сама уже ничего не понимаю, тут такое творится…

Лидия слушала её, и её лицо оставалось бесстрастным, как маска.