Максимка

— Ну не хочешь говорить так не надо, — его глаза цвета пасмурного осеннего утра почти без зрачков смотрели прямо на меня. «Где его очки, черт побери! Он же был в очках! В очках в коричневой роговой оправе!» — я зажмурился и мысли рвану-лись в голове и слились в одну, — «Очки! Очки! Очки!». (Не ожидал меня встретить? Да на месте у него очки ты что ослеп, что ли? Ну что ж ты так перепугался? Давай просто поговорим, я тебе кое-что напомню, а ты попытаешься наконец-то открыть свои чудненькие СЕРЕНЬКИЕ глазки, ведь ты у нас умный мальчик. Нее-е-е-е-т. ТЫ ИМ НУЖЕН ТАКЖЕ КАК КОРОВЕ ГУБНАЯ ГАРМОШКА, КАК СЛЕПОМУ БИНОКЛЬ, КАК МЕРТВЕЦУ ЛЮБОВЬ… Они всегда мечтали об ОДНОМ ребенке и это не ты! Ты ошибка! Неправда! Знаешь за кого они костьми лягут? Знаешь… А тебя посадят в дурдом. Чуешь о чем я. Ты ведь ПСИХ! Сумасшедший чертов псих, а психов ведь надо лечить и долго лечить, не правда ли? Ты врешь все. Ха! Ха! Ха! Ты знаешь, что я говорю правду потому, что ты знаешь кто я.

Замолчи! Я ничего не знаю! Я не хочу ничего знать! Ты не можешь хотеть или не хотеть потому, что ты ЗНАЕШЬ. Эй, СЕРЕНЬКИЕ ГЛАЗКИ, что дрожишь как осиновый лист? Ответь, кого ты видишь в своих ночных кошмарах? Почему ты чув-ствуешь себя спокойно на чердаке, вдали от родни? Не потому ли что ты боишься их? А может ЗА НИХ? Ты вновь и вновь спрашиваешь себя — что тебя пугает? А не то ли, что когда-нибудь ты не сможешь сдержаться и… не успеешь убежать на чердак? Кто доставляет тебе столько страданий! Но спрашивала ли когда-нибудь жертва своего мучителя отчего ей страшно! И самое главное, кого ты видишь в зеркале? Уж точно не своего бедного малышку-братишку! Невозможно всю жизнь держать это в себе! Чем дальше, тем будет все хуже и хуже! Ты же не хочешь при-чинить боль своим, хоть и никчемным, но родителям. В тебе же так много хоро-шего, верно? Я прав? Признай, ТЫ прав! Ответь мне! Ответь СЕБЕ! И помни! Тебе не спрятаться от себя, но ты всегда можешь помочь себе! Не спрашивай как, ты уже все знаешь…

«Не-е-е-е-ет! Я не верю тебе! Ты лжешь! Я люблю их! Я ненавижу ТЕБЯ!» — от нахлынувшего ледяного как ведро родниковой воды ужаса и в то же время какого-то внутреннего облегчения, как будто с плеч упал непосильный для моего возраста груз я завопил во все горло и обоими руками изо всех сил оттолкнулся от столешницы, ножка табуретки с треском подломилась и, увлекая за собой клеенчатую скатерть, я с грохотом повалился на деревянный пол, так что слезы брызнули из глаз, а в голове вспыхнула сверхновая звезда. Сверху посыпались кружки, вазочка и другие кухонные принадлежности. Хотелось орать, просто голосить что есть мочи, но дыхание остано-вилось на выдохе и я, выкатив глаза, тянул на себя скатерть. Фарфоровая сахарница, соскользнувшая со стола тяжело ударила в грудь, выводя из оцепенения. На фоне по-толка с выражением величайшего изумления и непонимания появилось лицо Миха-лыча с очками на носу, он протягивал руки и шевелил губами, что-то говоря. Я вновь закричал в этот раз в бессильной ярости и от отвращения, похожего на то, которое ис-пытываешь чувствуя перебирание быстрых жестких ножек жужелицы, которая бежит по кисти, поднимается на предплечье, плечо, шею, перебирается на подбородок, плотно сжатые губы и замирает на переносице, а ты не можешь пошевелить не еди-ным мускулом. «Это Михалыч! Он! Он! Он! Он меня пугал! Михалыч. Он должен умереть! И Генка тоже… и Митька… и…» Рука, бившаяся об пол наткнулась на что-то твердое и тяжелое, пальцы импульсивно сжались — сахарница, я попытался поднять ее, она выскользнула из ослабевших пальцев, стиснув зубы, я вновь схватил сахарницу за край и, повернув голову, с размаху… кто доставляет мне страдания? … опустил ее себе на висок. Где-то глубоко в голове полыхающая сверхновая прекратила свое суще-ствование и стала черной дырой…