Мечтательный Джонни

Мысленно свернув на эту развилку в моих воспоминаниях, я морщился, обреченно думая о том, что мне все же придется что-то начать с этой тенденцией делать. Нельзя было — как там было сказано? — оставаться слишком невнимательным к окружающему миру, быть инфантильным и безрассудным. Кажется, я был не прав, и мечты тоже могли приносить страдания.

— Даже не смей меняться, — Флавий обхватил мое лицо своими вечно холодными ладонями, заставляя посмотреть на него, как всегда с поразительной точностью угадывая ход моих мыслей. — Ничем хорошим это не закончится, можешь мне поверить. Я так когда-то едва не сломался, лишь чудом сумев вовремя спохватиться и понять, что творил. Ни один смертный не достоин того, чтобы терять себя.

— Это ведь не первый раз, — вяло попытался возразить я, шмыгая носом и вспоминая, сколько раз Арранз советовал учиться если уж не на чужих, так хотя на своих ошибках, коих у меня было мучительно много. Может, не так уж он был занудно не прав?

— Мир слишком потускнеет, если ты решишь отказаться от себя в пользу слишком скучных и никому на самом деле не нужных шаблонов и требований, — мягко произнес он. — Делай лишь то, что считаешь правильным ты и только ты. Не позволяй другим влиять на твои решения.

— Даже тебе? — слабо улыбнулся я.

— Даже мне, — засмеялся он, щелкнув меня по носу. — А теперь, когда ты немного успокоился, у меня есть одна идея…

Лицо Арранза, когда тот понял, что мы с Флавием сотворили с нашим домом, того определенно стоило! Пусть вышло и не совсем то, что мы задумывали изначально, но так даже лучше. Я имел право больше никогда не видеть Джерри. Ну, или хотя бы достаточно долго, чтобы простить.

К слову о прощении, я сперва хотел превратить жизнь Арранза в то, что смертные звали Адом, но с удивлением понял, что тот и сам с этим неплохо справлялся. Нет, по виду практически и не скажешь, что с ним что-то катастрофически не так, но на то я и семья — что-то мне подсказывало, что его спокойствие слишком напускное, чтобы быть правдой. Это неожиданно нервировало куда больше, чем если бы он был безобразно счастлив с моим бывшим любовником, когда мне было так плохо. А потом мне вдруг стало совершенно не до Арранза с его внутренними демонами. Это теперь его битва — свою я безнадежно проиграл.

И, распробовав еще раз свой проигрыш, в один прекрасный момент я понял, что смог, наконец, отпустить себя, принять произошедшее, пусть и понадобится время на то, чтобы шрамы сошли окончательно. Жизнь не прекращалась с исчезновением одного конкретного смертного, но я поймал себя на мысли, что был ему безгранично благодарен за все хорошее, что у нас было, и за всю боль, что он невольно или намеренно мне причинил. Я чувствовал себя настолько свободным, как уже не чувствовал довольно давно.

Но стоило мне заречься заводить в ближайшую дюжину лет новые отношения хоть в какой-то форме, чтобы вместо этого медленно смаковать новоприобретенный вкус свободы, как тут жизнь — как всегда слишком вразнобой — решила осуществить мои желания. Я сопротивлялся новым чувствам как мог, окружив себя колючками — пусть я никогда так не делал, но я слишком долго прожил с братом, чтобы не суметь это повторить, — но все мои попытки отгородиться едва ли не играючи разбивались одна за другой. Ощущения от прошлого предательства были еще слишком свежи, но даже я со всем своим хваленым упрямством оказался бессилен, и в один прекрасный момент я просто сдался.

И пусть с одного моста я уже однажды свалился, что-то подсказывало мне, что Наира, сладко сейчас спавшая у меня на плече, разметав каштановые локоны по подушке, не позволит мне оступиться вновь. Кто знает, возможно, в этот раз мне действительно повезет?