Фандом: Ориджиналы. Что бы ни думали Джереми и Арранз, — да и окружающие в целом, — но голова Сильену дана не только для украшения. Немного о том, что Сильен пытался сказать, и о чем он в свое время промолчал.
18 мин, 45 сек 8807
Я стискивал зубы и в стремлении забыться лишь сильнее погружался в мир развлечений, окружая себя все новыми толпами людей, все настойчивее и настойчивее утягивая Джерри за собой в это топкое болото. Я не хотел меняться ради него, не хотел каждый раз чувствовать пеплом оседающее бессилие и этот прогорклый привкус поражения, раз за разом проигрывая игру, в какой больше не знал правил. Я не мог не понимать, что Джерри нужно было не это, вовсе не водоворот ярких красок и ощущений, но это то, кем я был, и мне совершенно нечего было дать ему взамен. Но даже несмотря на это он все равно оставался, пусть я и понимал, насколько был утомителен. И я был ему за это благодарен, это вселяло в меня надежду, что мы сможем просто перелистнуть эту страницу и двигаться дальше.
Казалось нечестным изводить Джерри истериками и раз за разом превращать все мои речи в начертанное огромными, горящими зеленым пламенем буквами слово «ревность», и я решился отблагодарить его, предоставляя возможность самому выбирать, отчаянно надеясь, что выбор свой он сделает в пользу меня, а не погрязшего в занудстве брата, отгородившегося от мира высокими стенами из книг, в три ряда обвитыми колючей проволокой. Рядом с ним всегда было немного зябко, и я искренне лгал себе, что моего тепла хватит, чтобы незримыми путами связать Джерри со мной. Понимал ли я, что это безнадежно? Может, и так, но на то она и ложь, чтобы за сладостью прятать острые шипы жестокой реальности.
Когда Арранз, наконец, отказался от помощи Джерри, доводя все, над чем бы они там ни работали, до конца самостоятельно, я почти поверил, что эта партия все еще может сложиться в мою пользу. Мой человек был со мной, смотрел теперь только на меня, охотно проводя время в моей компании, лишь изредка отлучаясь к друзьям, но всегда неизменно возвращаясь. Но счастье, и так непродолжительное, медленно таяло, стоило Джерри начать прятать взгляд и тоскливо вздыхать, глядя куда-то в окно.
Что же было для него не так? Он же сам теперь искал моего общества, так почему же меня не покидало ощущение, что я упускал что-то важное? Мы ссорились, мирились, чтобы какое-то время спустя поссориться вновь. Я снова стал приглядываться к его отношениям с Арранзом — привычка, поистершаяся за время счастливого затишья, — но на этот раз это становилось все сложнее и сложнее осуществить. Брат стал слишком много времени проводить вне дома, и я понятия не имел, чем он занимался. Он практически полностью оставил меня в покое, предоставляя самому себе, но это уже не радовало. Я почти позволил себе надежду, что тот просто решил, наконец, наладить свою личную жизнь, но как же оказался не прав!
Хотя, если судить по той сцене, что я застал одним осенним вечером, найдя Джерри в незнакомой мне квартире слишком занятым моим братом, чтобы замечать хоть что-то — кого-то — еще, не так уж я и ошибся. В этот момент я как никогда отчетливо понял, что Арранз когда-то очень давно имел в виду, говоря: «Я слишком часто оказываюсь прав. Уж лучше бы я хоть иногда ошибался».
Меня переполняли злость и обида, — я никогда не чувствовал себя настолько обманутым и преданным, — захлестывая меня с головой, переливаясь через край, заставляя раствориться в этом бурлящем потоке из чувств и эмоций. Но досадней всего — едва ли не до слез от глухого бессилия — было как никогда ясное осознание, что в таком исходе был изрядно виноват я сам.
Все мои планы, мечты и иллюзии разрушились, осыпаясь как карточные домики. Я хотел винить во всем Арранза, за его коварство, Джерри, за его бездушность, но даже так я не мог не понимать, что брат и сам запутался в этой паутине, совсем того не желая и не зная, как и выбраться, а уже не мой неверный человек оказался слишком влюблен, чтобы даже мысленно, в своих упреках, лишить его души и сердца. Мне было больно, но вместе с тем на меня навалилась просто чудовищная усталость. Я хотел что-то сломать, но одновременно с этим не мог и пошевелиться, изломанной куклой лежа на кровати. Мне до одури хотелось остаться одному в этом мире, но именно поэтому я сделал над собой титаническое усилие и перенесся к Флавию.
Никто, даже Эсклармонде, не видел, как я оказался в их малой гостиной. Я выл, кусая губы в заранее провальной попытке заглушить рвущиеся наружу звуки и раздиравшую меня на части обиду. К счастью, Флавий не стал меня укорять, дескать, он предупреждал, что я доиграюсь, а лишь успокаивающе шептал всякие глупости на ухо, позволяя использовать свой джемпер в качестве плакательной жилетки.
Почему-то как никогда остро вспомнилось, что какие-то столетия назад Флавий был для меня целым миром, но посмотрите же на нас сейчас: он счастлив со своей спутницей, а я в который раз остался лелеять осколки своего сердца, приползая в его объятья, чтобы заново собрать себя после очередных провальных отношений. Невероятно, что он до сих пор согласен был впускать меня обратно и безропотно решать мои проблемы, пусть это уже давным-давно не было его обязанностью. А ведь и его когда-то я не смог удержать.
Казалось нечестным изводить Джерри истериками и раз за разом превращать все мои речи в начертанное огромными, горящими зеленым пламенем буквами слово «ревность», и я решился отблагодарить его, предоставляя возможность самому выбирать, отчаянно надеясь, что выбор свой он сделает в пользу меня, а не погрязшего в занудстве брата, отгородившегося от мира высокими стенами из книг, в три ряда обвитыми колючей проволокой. Рядом с ним всегда было немного зябко, и я искренне лгал себе, что моего тепла хватит, чтобы незримыми путами связать Джерри со мной. Понимал ли я, что это безнадежно? Может, и так, но на то она и ложь, чтобы за сладостью прятать острые шипы жестокой реальности.
Когда Арранз, наконец, отказался от помощи Джерри, доводя все, над чем бы они там ни работали, до конца самостоятельно, я почти поверил, что эта партия все еще может сложиться в мою пользу. Мой человек был со мной, смотрел теперь только на меня, охотно проводя время в моей компании, лишь изредка отлучаясь к друзьям, но всегда неизменно возвращаясь. Но счастье, и так непродолжительное, медленно таяло, стоило Джерри начать прятать взгляд и тоскливо вздыхать, глядя куда-то в окно.
Что же было для него не так? Он же сам теперь искал моего общества, так почему же меня не покидало ощущение, что я упускал что-то важное? Мы ссорились, мирились, чтобы какое-то время спустя поссориться вновь. Я снова стал приглядываться к его отношениям с Арранзом — привычка, поистершаяся за время счастливого затишья, — но на этот раз это становилось все сложнее и сложнее осуществить. Брат стал слишком много времени проводить вне дома, и я понятия не имел, чем он занимался. Он практически полностью оставил меня в покое, предоставляя самому себе, но это уже не радовало. Я почти позволил себе надежду, что тот просто решил, наконец, наладить свою личную жизнь, но как же оказался не прав!
Хотя, если судить по той сцене, что я застал одним осенним вечером, найдя Джерри в незнакомой мне квартире слишком занятым моим братом, чтобы замечать хоть что-то — кого-то — еще, не так уж я и ошибся. В этот момент я как никогда отчетливо понял, что Арранз когда-то очень давно имел в виду, говоря: «Я слишком часто оказываюсь прав. Уж лучше бы я хоть иногда ошибался».
Меня переполняли злость и обида, — я никогда не чувствовал себя настолько обманутым и преданным, — захлестывая меня с головой, переливаясь через край, заставляя раствориться в этом бурлящем потоке из чувств и эмоций. Но досадней всего — едва ли не до слез от глухого бессилия — было как никогда ясное осознание, что в таком исходе был изрядно виноват я сам.
Все мои планы, мечты и иллюзии разрушились, осыпаясь как карточные домики. Я хотел винить во всем Арранза, за его коварство, Джерри, за его бездушность, но даже так я не мог не понимать, что брат и сам запутался в этой паутине, совсем того не желая и не зная, как и выбраться, а уже не мой неверный человек оказался слишком влюблен, чтобы даже мысленно, в своих упреках, лишить его души и сердца. Мне было больно, но вместе с тем на меня навалилась просто чудовищная усталость. Я хотел что-то сломать, но одновременно с этим не мог и пошевелиться, изломанной куклой лежа на кровати. Мне до одури хотелось остаться одному в этом мире, но именно поэтому я сделал над собой титаническое усилие и перенесся к Флавию.
Никто, даже Эсклармонде, не видел, как я оказался в их малой гостиной. Я выл, кусая губы в заранее провальной попытке заглушить рвущиеся наружу звуки и раздиравшую меня на части обиду. К счастью, Флавий не стал меня укорять, дескать, он предупреждал, что я доиграюсь, а лишь успокаивающе шептал всякие глупости на ухо, позволяя использовать свой джемпер в качестве плакательной жилетки.
Почему-то как никогда остро вспомнилось, что какие-то столетия назад Флавий был для меня целым миром, но посмотрите же на нас сейчас: он счастлив со своей спутницей, а я в который раз остался лелеять осколки своего сердца, приползая в его объятья, чтобы заново собрать себя после очередных провальных отношений. Невероятно, что он до сих пор согласен был впускать меня обратно и безропотно решать мои проблемы, пусть это уже давным-давно не было его обязанностью. А ведь и его когда-то я не смог удержать.
Страница 4 из 5
