История Российской Империи знает такое необычное (пожалуй, даже уникальное) явление как тюрьмы при православных монастырях. Заточение в подобную тюрьму, широко распространенное вплоть до 19-го столетия, было не в пример тяжелее каторжных работ.
40 мин, 5 сек 7957
Игумен Иосаф провел в каземате закованным в кандалы 15 лет. В 1743 г., истощив, видимо, все душевные силы, он объявил караулу «слово и дело». Это выражение означало готовность сообщить информацию государственной важности чиновнику, уполномоченному ее выслушать (в 16-18 вв. это были штатные сотрудники Преображенского приказа либо Тайной канцелярии и никто иной, кроме них). А потому игумена надлежало вывезти с Соловков в Петербург для дачи показаний. На это, видимо, узник и рассчитывал.
Но к тому времени попытки заключенных объявлять «слово и дело» стали своего рода традицией. По тюрьмам и каторгам Российской Империи было распространено указание не верить такого рода заявлениям и узников в столицу не направлять. Когда игумену Иосафу объявили, что в Тайную канцелярию его не повезут, он стал упорствовать и настаивать на своем желании сообщить некую государственную тайну. Караул его не слушал и игумен, дабы показать всем важность своей информации, заявил, что знает о некоем кладе, закопаном в Малороссии, за Днепром.
Терпение начальника карула на этом, видимо, истощилось и он приказал выпороть заключенного плетьми. Такой «способ вразумления» был весьма распространен в то время даже в монастырях. Игумен после порки не оправился и вскоре умер. Ничего удивительного в подобном исходе не было, если вспомнить в каких условиях содержались узники.
Но это произошло, напомним, в 1743 г.
До той же поры довольно долгое время «слово и дело», объявленное каторжанами и узниками тюрем, к рассмотрению принималось. Дабы не вывозить заключенных в столицы приказом Петра Первого при монастырях была учреждена должность инквизитора (да-да, великий монарх собезяьянничал и в этом, украв у своих европейских учителей должность монаха-следователя, неведомую до той поры в России). Инквизиторам полагалось рассматривать заявленные «слово и дело» на месте. На Соловках первым монастырским инквизитором был иеромонах Мирон.
В 1723 г. соловецкий инквизитор начал большое расследование. Завязка сюжета выглядала довольно банально: два осужденных монаха Парфений и Герасим (греки по национальности) заявили «государево слово и дело». Собралось монастырское начальство, которое постаралось решить сколь серьезно следует отнестись к заявлению. В этом своеобразном трибунале заседали 6 человек. В ходе допросов обоих греков выяснилось, что осужденные монахи сделали свои заявления сугубо из корыстных побуждений, дабы избежать заточения в страшной тюрьме.
Надоумил их на этот шаг третий сокамерник — Иван Обуяновский. Человек это был весьма примечательный. До 1722 г. он был иеромонахом Соловецкого монастыря (т. е. старшим монахом если переводить на житейский язык), но в том году за критику политики Петра Первого «непристойными словами» его лишили звания и посадили в земляную тюрьму навечно. Обуяновский отсидел в земляной яме всего год и, используя хорошие личные связи, сумел исхлопотать снисхождение. В 1723 г. узника перевели в камеру, оборудованную под крыльцом Успенского собора. Там уже сидели монахи Парфений и Герасим. Обуяновский начал борьбу«за жизненное пространство». Он предложил своим простоватым соседям объявить ложные «слово и дело», в надежде, что их увезут из монастыря, а когда обман откроется, то обратно не вернут.
Видимо, Обуяновский был из категории людей, склонных манипулировать другими. То, что мы о нем знаем выдает в этом человеке личность циничную, умеющую использовать недостатки системы социальных отношений в своих интересах. Когда Обуяновского вызвали в трибунал и стали распекать за содеянное, грозя наказанием, он неожиданно пригрозил судилищу тем, что сам заявит «слово и дело государевой важности». И поскольку судьи не отнеслись к его словам с должным вниманием, Обуяновский вслух высказал обвинения в адрес монастырской администрации. Обуяновский заявил, что ему известно, как соловецкий архимандрит Варсонофий (один из шести членов трибунала) не стал возвращать церкви краденые из окладов икон драгоценности, которые оставил у себя, причем вор, отдавший ему драгоценности, был отпущен на свободу. Затем, Обуяновский утверждал, что ему доподлинно известно о скрывающихся на территории Соловецкого монастыря дезертирах, которых монастырское начальство за немалые взятки покрывает. И уже после этого обличитель с пафосом воскликнул, будто ему доподлинно известно об измене Петра Матвеевича Апраксина, одного из сподвтжников Петра Первого.
Члены трибунала, надо думать, обомлели от всего услышаного. Ситуация и впрямь сложилась исключительная. Обвиняемый фактически шантажировал суд. После сделанных Обуяновским заявлений не могло быть и речи о его телесном наказании, поскольку любой бы решил, что таким образом с обличителем сводятся счеты.
Монастырскому инквизитору иеромонаху Мирону пришлось заниматься проверкой заявлений Ивана Обуяновского.
Но к тому времени попытки заключенных объявлять «слово и дело» стали своего рода традицией. По тюрьмам и каторгам Российской Империи было распространено указание не верить такого рода заявлениям и узников в столицу не направлять. Когда игумену Иосафу объявили, что в Тайную канцелярию его не повезут, он стал упорствовать и настаивать на своем желании сообщить некую государственную тайну. Караул его не слушал и игумен, дабы показать всем важность своей информации, заявил, что знает о некоем кладе, закопаном в Малороссии, за Днепром.
Терпение начальника карула на этом, видимо, истощилось и он приказал выпороть заключенного плетьми. Такой «способ вразумления» был весьма распространен в то время даже в монастырях. Игумен после порки не оправился и вскоре умер. Ничего удивительного в подобном исходе не было, если вспомнить в каких условиях содержались узники.
Но это произошло, напомним, в 1743 г.
До той же поры довольно долгое время «слово и дело», объявленное каторжанами и узниками тюрем, к рассмотрению принималось. Дабы не вывозить заключенных в столицы приказом Петра Первого при монастырях была учреждена должность инквизитора (да-да, великий монарх собезяьянничал и в этом, украв у своих европейских учителей должность монаха-следователя, неведомую до той поры в России). Инквизиторам полагалось рассматривать заявленные «слово и дело» на месте. На Соловках первым монастырским инквизитором был иеромонах Мирон.
В 1723 г. соловецкий инквизитор начал большое расследование. Завязка сюжета выглядала довольно банально: два осужденных монаха Парфений и Герасим (греки по национальности) заявили «государево слово и дело». Собралось монастырское начальство, которое постаралось решить сколь серьезно следует отнестись к заявлению. В этом своеобразном трибунале заседали 6 человек. В ходе допросов обоих греков выяснилось, что осужденные монахи сделали свои заявления сугубо из корыстных побуждений, дабы избежать заточения в страшной тюрьме.
Надоумил их на этот шаг третий сокамерник — Иван Обуяновский. Человек это был весьма примечательный. До 1722 г. он был иеромонахом Соловецкого монастыря (т. е. старшим монахом если переводить на житейский язык), но в том году за критику политики Петра Первого «непристойными словами» его лишили звания и посадили в земляную тюрьму навечно. Обуяновский отсидел в земляной яме всего год и, используя хорошие личные связи, сумел исхлопотать снисхождение. В 1723 г. узника перевели в камеру, оборудованную под крыльцом Успенского собора. Там уже сидели монахи Парфений и Герасим. Обуяновский начал борьбу«за жизненное пространство». Он предложил своим простоватым соседям объявить ложные «слово и дело», в надежде, что их увезут из монастыря, а когда обман откроется, то обратно не вернут.
Видимо, Обуяновский был из категории людей, склонных манипулировать другими. То, что мы о нем знаем выдает в этом человеке личность циничную, умеющую использовать недостатки системы социальных отношений в своих интересах. Когда Обуяновского вызвали в трибунал и стали распекать за содеянное, грозя наказанием, он неожиданно пригрозил судилищу тем, что сам заявит «слово и дело государевой важности». И поскольку судьи не отнеслись к его словам с должным вниманием, Обуяновский вслух высказал обвинения в адрес монастырской администрации. Обуяновский заявил, что ему известно, как соловецкий архимандрит Варсонофий (один из шести членов трибунала) не стал возвращать церкви краденые из окладов икон драгоценности, которые оставил у себя, причем вор, отдавший ему драгоценности, был отпущен на свободу. Затем, Обуяновский утверждал, что ему доподлинно известно о скрывающихся на территории Соловецкого монастыря дезертирах, которых монастырское начальство за немалые взятки покрывает. И уже после этого обличитель с пафосом воскликнул, будто ему доподлинно известно об измене Петра Матвеевича Апраксина, одного из сподвтжников Петра Первого.
Члены трибунала, надо думать, обомлели от всего услышаного. Ситуация и впрямь сложилась исключительная. Обвиняемый фактически шантажировал суд. После сделанных Обуяновским заявлений не могло быть и речи о его телесном наказании, поскольку любой бы решил, что таким образом с обличителем сводятся счеты.
Монастырскому инквизитору иеромонаху Мирону пришлось заниматься проверкой заявлений Ивана Обуяновского.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 7 из 13
