Моя Сладкая Гленофобия

И вот Тим сидит посреди кровати, явно предназначавшейся для нескольких человек, и плачет. Он считает себя мужчиной, но плачет. Просто не может остановиться. Руки прижаты к лицу, грязь стекает с одежды, пачкая шелковые простыни и велюровую обивку. Дом, в который никто не придет. Никто не позвонит, лишь мать раз в неделю, чтоб узнать, не закончилась ли еда. Звонила вчера, «да, все в порядке, да, иду завтра с Лиз, да… мам… целую. Пока!» Теперь нет ни Лиз, ни матери. Лишь кукла с отколотой щекой, вся в грязи, лежит на полу. Вроде бы,«лицом» вниз. Да, Тим это помнит, ведь если бы положил ее иначе — чувствовал бы страх. Страха не было, только горечь. Как будто потерял все. Хотя так и было. И полный зал пустых кресел, наблюдающих, следящих, словно выжидая… Внезапная мысль о страхе начала отрезвлять. Он поднял заплаканные глаза, посмотрел на куклу. Плачевное состояние. Похожа на жертву маньяка. Лежит, такая искалеченная и непригодная для жизни. Эти слова, промчавшиеся в голове, заставила Тима встать и медленно подойти к жертве случившегося. «Нет, жертва, конечно, я!» — думает Тим. А вдруг все иначе. Он хватает одной рукой куклу и, шатаясь, словно пьяный, бредет в ванну.

Он включает воду.

Опускает эту искалеченную пародию на человека под струю.

Моет ее как следует, пока не остается даже мутных потеков грязи.

Часть лица уже не вернуть, но остальное в полном порядке. Только просохнет — и все.

Тим с неохотой плетется до кровати и отрубается.

Засыпает сном безумца.

Во сне видит Ее. Лиззи, такую прекрасную и далекую. Вроде бы все хорошо, в небе светит солнце, и они оба смеются. Вот только у Лиззи не хватает щеки и кусочка глаза. Просто она из хрупкого фарфора… Тим просыпается с криком и обнаруживает куклу рядом с собой. Она все еще влажная, но вроде бы уже лучше. Голова отвернута от Тима, так что глаз он не видит. Хорошо.

Сам Тим все плачет и плачет, слезы перерастают в истерику, потом все затихает ненадолго. Но у него еще есть козырь в рукаве. Он набирает сотовый Лиз. Говорит быстро и почти смеясь. Лиз нервничает. Очень. Она боится.

Тим говорит, что ему все осточертело. Вот так прям и говорит. Что собирается со всем «покончить». Сколько подростков говорят так? Тысячи, наверное. Говорит, что стоит на подоконнике и просто хочет попрощаться. Это же так просто. Отпустить. Раз и навсегда. Он слышит ее всхлипы на другом конце линии, знал, чем задеть. Говорит, почти крича, что осталось ждать пару секунд, а потом — все. Конец всему, страданиям… бла — бла — бла… все она виновата. Она уже рыдает. Тим громко кричит «прощай», причем получается с надрывом, и вешает трубку. Разве он хочет умирать? Нет, конечно! Разве он настолько недоволен жизнью? Да, наверное, но умирать еще не время.

Кукла сидит на полке, своей испорченной мордашкой глядя в стену. Сам Тим стоит лицом к окну, разглядывая проезжающие внизу машины, идущих людей. Все это так… хм… «романтично» — не совсем то, но это первое, что приходит на ум. Все они — еще одна толпа актеров, еще одни одноразовые незнакомцы. Вот такая картина. Представьте себе, что вот в этот момент Тим оборачивается, и видит, что кукла повернута совсем не спиной к нему, а наоборот, своей«чудесной» мордашкой. Не знаю почему, по сценарию или случайному стечению обстоятельств, но так получилось. И еще более непонятно то, почему последним словом Тима в эти секунды было«Прости». Он видит, как кукла смотри ему прямо в глаза Смотрит, смотрит! СМОТРИТ! СМОТРИТ!

одним своим целым, ярко голубым глазом. Он, шатаясь, делает шаг назад и упирается в оконное стекло, так что ноги соприкасаются с рамой. Но это не все, он делает еще один шаг назад настолько, насколько это возможно. Потом он подается назад лишь спиной, пока не слышит хруст стекла. Тим зависает уже за пределами своей квартиры, держась ни за что. За воздух, можно сказать. Вот в этот момент, когда терять уже нечего, он почему-то говорит «Прости». Чему? Кукле, может быть, а может — самому себе. Или Лиззи, которая бросила его, скорее всего, из-за чрезмерной странности. Не известно. Просто говорит, и все. Думаю, если у него был сценарий, там не было написано, кому адресовано это единственное слово. А дальше он летит вниз. Вникуда.

Он слышит какие-то звуки и видит над собой небо. Скорее всего, скорая помощь уже подъезжает. Неизвестно, кто ее вызвал. Скорее всего, доверчивая Лиззи. Его кладут в машину. На носилки. Так аккуратно, но зачем, думает он. Все равно Тим НИЧЕГО не чувствует. НИ-ЧЕ-ГО… Конец третьего акта. Счастливый конец… Тим лежит в кровати, а точнее — на больничной койке. Мимо него то туда, то сюда шныряют медсестры, врачи. Кто-то что-то говорит, объясняет что-то, но Тим этого почти не слышит. Почти полное спокойствие. Спокойствие и капельница. Когда Тим пробует пошевелиться — ничего не происходит. Приходит мать, долго, но как-то наиграно плачет и тоже говорит что-то, потом уходит. Не вечно же тут торчать!