Мы все убийцы с детства

«Когда-то в детстве мы зашли попить воды к подружке, которая жила в двухподъездном деревянном доме — тёмном снаружи, с облупившейся краской на ставнях, на первом этаже. Маленький городок, десять тысяч человек, пять минут от края до края, — но тот темный единственный на той улице дом казался нам чем-то отдельным, будто пришёл из другой эпохи и да забыл уйти».

У них мы заметили тараканов.

От испуга моя одноклассница топнула на таракана, брезгливо почистила сандалик, сняла его и постучала по полу. Бывшее насекомое было отодвинуто тем же сандаликом в щель у плинтуса. И в этот момент вошла бабушка с кувшином с водой.

Она всегда ходила дома в чёрном, на улицу не выходила почему-то. В нашем понимании черная одежда — это траур. В чёрном на похоронах, а так, будто у них в доме никогда не заканчивался траур. Платье было старое, как будто не снимаемое. И она сказала:

— Вона ты как его УБИЛА, смелая девочка!

Это слово она произнесла медленно, с такой тяжестью, что у нас разом пересохло в горле. Не «раздавила», не «топнула» — а именно«убила». Слово повисло в воздухе, и мы открыли рты, потому что вдруг поняли: мы ведь и правда убивали. Тараканов, комаров, мух — а в деревне и кур потрошили, и братья помогали взрослым рубить скот. И никто не думал, что это убийство: это была жизнь. Люди убивали всё, что ходило, ползало и летало, и тогда это казалось естественным, как дышать.

А бабушка стояла в своём чёрном и смотрела на нас сверху вниз, и в её глазах не было ни злости, ни жалости, будто она видела насквозь и нас, и тот сандалик, и щель у плинтуса, куда откатился раздавленный таракан.

Мы вышли испуганные.

По дороге молчали. Потом моя одноклассница сказала тихо: «А ведь правда. Мы все убийцы». И я вспомнила: та самая «топтушка», которая только что раздавила таракана, — она же каждый раз топит новорождённых котят в унитазе. Это была её обязанность ещё до школы. «Кошка противная, вечно котят рожает». А мы, остальные, мечтали иметь котят, ведь не часто котят встретишь на улице, чтобы подобрать найденыша и жить с ним, но никто нам не говорил, что у их кошки родились котята. Мы узнавали потом — и всегда слишком поздно.

Потом я думала об этом часто.

О том, как больно ладоням, когда прихлопнешь комара. Не в один день — а много лет подряд, летом за летом. Сколько комаров мы уничтожили? И каждый раз — короткий удар, мокрое пятнышко на ладони, и мгновенное забывание. Но с того дня, с того бабушкиного слова, нам, подружкам детства, стало казаться, что каждое прихлопнутое насекомое оставляет на ладонях невидимую тяжесть. Не кровь и не грязь, а что-то другое, что не отмывается. Эта тяжесть копилась. Не в руках — где-то глубже, в том месте, откуда приходит стыд, когда ты вспоминаешь то, что давно научился не замечать.

У живых существ всегда есть папы и мамы. У комара, может, дома жена и дети ждут — так, как в «Особенностях национальной охоты»: «А у него, может, дома жена, дети ждут!» Мы смеялись тогда, а потом перестали. Потому что не так уж это было смешно.

Был и такой случай.

«В ванной — два немаленьких окна. Одно выходит на кухню так, что видно голову стоящего в ванне человека. А второе прорезано на том же уровне в тонкой стенке, разделяющей ванную и туалет. Стекло на нём разбилось из-за не особо удачной охоты на комара. Я тогда всё засыпал осколками и залил кровью из изрезанной руки. Еле оттер потом засохшую кровь с рамы» из«Окна в ванной» на одном из сайтов страшилок. Может, он долго не мог смотреть на то окно, а потому что каждый раз видел в трещинах стекла того самого комара, которого пытался убить.

Вот и лето прошло. Комаров почти не было и в этом году. И даже тараканы — в этом году хорошо морили. Нет теперь этих насекомых, красивых внешне, — кто придумал, что они плохие? Они хотели жить и есть, обзаводились семьями, детки появлялись. Для людей они — паразиты. Для Природы — родные дети, как и люди.

Дом подружки, где они жили с той бабушкой в черном, всё ещё стоит. Мы приезжали в городок, похоронили подругу, которая была среди нас, которая всегда болела, перед возвращением, прошлись по городу, мимо нашего двора и их дома. Он стал темнее от времени, с заколоченным вторым подъездом, с запахом сырости, который ощущается даже с улицы. В первом подъезде, на первом этаже, где жила подружка, из восьми квартир жилых только три. Говорили, что вся маленькая улочка в шесть двухэтажек снесут, построят две пятиэтажки в четыре подъезда.

А подружка наша, та, что топнула на таракана белым сандаликом, — поздно вышла замуж. Первый ребёнок оказался инвалидом.

Мы долго думала, есть ли тут связь. Не карма-расплата?. Но каждый раз, когда видела её уставшие глаза, мне вспоминался тот таракан и слово «убила», сказанное так медленно, будто это приговор. Не ей — всем нам, людям.

Может, дело не в том, что мы убиваем. А в том, что привыкли не замечать. И когда кто-то — старая бабушка в не снимаемом чёрном — называет это своим именем, что жизнь — не только наша. И что ладонях остается прошлое…