Наизнанку

И, поскольку задача была, с позволения сказать, философская, хотя и острая для него, он принялся штудировать разные книги, так или иначе освещающие вопросы судьбы, смысла, жизни и итогов этой жизни. Волшебная папка позволила ему овладеть разными иностранными языками, и прочитав в подлиннике Ницше, Игорь Романович не нашел искомого, а только еще более тревожился. Затем последовали китайские философы, но их рассуждения в большей степени относились к тому, что делает существование безмятежнее и гармоничнее, и в очень малой степени в них можно было найти что-нибудь о том, чем это существование завершится. Буддийские каноны и всякие «Книги мертвых» вообще более говорили об адских злоключениях и предлагали какие-то неудобопонимаемые средства, чтобы их избежать. Результатом этих поисков, а может быть, результатом встречи с давешним дворником, стало появление Петра Иваныча, вовсе некстати решившего посетить Игоря Романовича.

Глава 5

Петр Иваныч, как уже было сказано, появился сам, без приглашения. И не удосужился позвонить в дверь и вообще войти, как положено порядочному гражданину. Он просто возник из воздуха прямо в кресле обширной гостиной, напротив другого кресла, занятого Игорем Романовичем. А появившись, не спешил приветствовать хозяина апартаментов, желать ему доброго дня и тому подобного. Петр Иваныч картинно поковыривал в носу. Игорь же Романович молча смотрел на это малопривлекательное занятие. Удостоверившись в том, что нос уже в полном порядке, гость извлек из нагрудного кармана белый платок и вытер им пальцы.

— Да-с… — медленно протянул он, — Вот, значит, как Вы обошлись с возложенными на Вас полномочиями…

— А в чем, собственно, дело? — поддержал разговор Костюков.

— Какое там дело!… То-то и оно, что дела-то у нас и не получилось… Да-с… Позвольте Вашу папку, что ли… — и Петр Иваныч протянул руку, будто папка вот так прямо здесь и находилась, при Игоре Романовиче. Костюков встал и отправился в другую комнату, отыскал на полках картонку с вложенными листами и передал скучающему посетителю. Тот неспешно развернул ее:

— Так… Что здесь у нас?… Ну да, ну да… Благотворительность, хоть и пустяшная… Это ничего, это нам на руку… Так… Дворник какой-то… Вот дворник-то зачем Вам понадобился? Что за фантазии?

— Это так… Между делом…

— Не оправдывайтесь, дорогой друг! А впрочем, раз оправдываетесь, значит, и самим Вам ясно, что набедокурили, ерунду какую-то допустили… Но это, в целом, поправимо…

— Отчего же «ерунду»? Вы же говорили, что улучшений желаете и словно бы не знаете, как к ним подступиться. Не так ли? А я как раз улучшал, как мог.

— Оно конечно… Только Вы уж и сами поняли, каких именно улучшений от Вас ожидают. И давно догадались, кто я и кого представляю, не правда ли?

Темно стало в комнате, свет от люстры будто не достигал пола и вообще предметов. Тени от мебели увеличились до гигантских и начали уже сливаться в одно темно-серое пятно. Спиной Игорь Романович почувствовал холод, сырость, какие доносятся до скорбящих родственников из свежевыкопанной могилы, а между тем, лицо его покрывалось мелким потом. И это бы еще ладно, это можно потерпеть, но вдобавок к ознобу он ощутил и беспочвенный, атавистический страх, неподконтрольный никакому здравому рассудку и оттого еще более досадный и жгучий. Костюкову на мгновение показалось, что он снова оказался в глубоком подвале или даже сам весь этот подвал пожаловал к нему. И что же он такое допустил в жизни, где оступился, чем заслужил эти страдания? И сам же отвечал себе на роящиеся в голове вопросы: не в прошлых ошибках дело, вернее, не в них одних, а в самом наличии Петра Иваныча в его жизни и, пожалуй, в жизни вообще, в обыкновенном пространстве, где довелось родиться и приспособиться несчастному Игорю Романовичу.

А между тем Петр Иваныч тоже стал увеличиваться и темнеть, сливаясь с тенями в комнате, и от одного особенно черного угла вдруг отделился человек и приблизился к нехорошему гостю, а потом и из другого угла вышел еще человек и тоже встал рядом с Петром Иванычем. И в глазах всех троих не было ничего человеческого, чего-то, что можно склонить еще на свою сторону, уговорить, смягчить, а были только сухие черные уголья, будто горящие по краям красноватым, так и готовые выскочить из глазниц и опалить Костюкова, сжечь дотла, но очень медленно и с большим азартом.