Наизнанку

Совершенно потерялся бедный Игорь Романович. Не только электрический свет померк для него, но и другой свет, внутренний и, можно сказать, душевный, сопровождающий почти всякого, кому довелось проживать под солнцем, и дающий силы жить дальше, питающий надеждой сердце и нет-нет да пробуждающий в людях лучшее без ожидания награды или извлечения сиюминутной материальной пользы, а просто светящий откуда-то из сердечных глубин и освещающий тьму беспринципного и непреклонного существования. Дойдя в одну секунду до предела, за которым уже поздно помышлять о спасении, Костюков ощутил себя бесформенным комком, внутри у него всё сжалось, так что сейчас он, наверное, смог бы и сквозь игольное ушко протиснуться, если бы это хоть как-нибудь облегчило его участь. И внезапно, нежданно-негаданно откуда-то, должно быть, совсем издалека, донеслись до него слова, слышанные когда-то и давно забытые, или не слышанные, а случайно схваченные на лету, вырванные из книги или из непопулярного кинофильма. Что это были за слова? Кто произносил их? Уж точно не Игорь Романович, а будто кто-то другой, но слова звучали в нем, и он принялся повторять за говорящим, и это была не то странная молитва на старинном языке, где знакомое перемежалось с незнакомым, не то это было указание, обращенное к Игорю Романовичу, но оно оживило его, отогрело и подарило новую надежду, ободрило, направило внутреннюю природу, готовую было сдаться, сориентировало в кромешной темноте, и Костюкову даже показалось, что он как бы идет куда-то, где тьма вот-вот окончится.

Свет вспыхнул, словно и не угасал, предметы интерьера имели четкие контуры, тени рассеялись, одно не изменилось — напротив Костюкова сидел в кресле Петр Иваныч, а по сторонам от Петра Иваныча стояли двое.

— Ну, ну… — как-то примирительно произнес ночной гость, — Не надо уж так… к сердцу близко всё принимать… Мы ж не звери какие-нибудь… Да кстати, разрешите заодно отрекомендовать моих друзей, а с этой минуты и Ваших. Вот это — Борис Васильевич, инквизитор. Не пугайтесь его грустного прозвища, он просто делает свою работу, ничего личного. И в настоящий момент не представляет для Вас угрозы.

Один из присутствующих поклонился Игорю Романовичу, придерживая полу не застегнутого пиджака, а его, на первый взгляд, самодовольное лицо, отразило одновременно и торжество нечеловеческого могущества, и какую-то потаенную к себе самому жалость, которая тут же умело была задекорирована кривой ухмылкой, не обещающей приятного общения.

И другой гражданин тоже был представлен Костюкову. И звали его каким-то дворовым и потешным именем Санёк. Его лицо ничего глубокого не сообщало, разве что тупое упрямство и, одновременно, живущее в Саньке подхалимство.

Впрочем, составить полное представление о новых знакомых Игорь Романович тогда не мог, а потому и не станем описывать детально внешний вид посетителей. До слуха Костюкова всё еще эхом доносились давешние слова, зажегшие в нем свет, но уже менее и менее отчетливо, и разобрать их было непросто, а прощаться с ними не хотелось, как не хочется прощаться иногда с приятным и добрым сновидением. Поэтому внимание Игоря Романовича скользило мимо происходящего и выделяло из действительности одни случайные детали.

А Петр Иванович говорил и говорил, перескакивал со второго на третье, и суть сообщений в основном сводилась к тому, что Костюков доверия не оправдал, и надо бы его не только разжаловать в обыкновенного гражданина, но и поступить с этим гражданином так же бесцеремонно, как и он поступил с Петром Иванычем. Однако на него не сердятся, хотя обиду помнят, и желали бы все-таки забрать у Костюкова папку, да опасаются, что он наделает еще больших глупостей или, чего доброго, как-нибудь разживется другой чудесной папкой. В общем, звучали одни какие-то глупости и ни на чем не основанные предположения. Но, зная Петра Иваныча, надо сказать, что напрасных слов он не скажет, и если уж чего опасается, то опасается не зря. В заключении беседы у Игоря Романовича сложилось стойкое убеждение: есть для него какой-то выход, есть шанс избежать определенного ему места в подвале Петра Иваныча, и если бы последний имел возможность, то уже сейчас решил бы судьбу Костюкова, но, видно, что-то ему мешает или помешало. И еще стало совершенно понятно, что как раз Петр Иваныч и стоит на пути, не пускает Игоря Романовича, мешает ему приоткрыть завесу, за которой всё ясно и светло.

Конечно, Петр Иваныч не имел намерения подтолкнуть Костюкова к подобным выводам и как мог камуфлировал свою речь разными сомнительными доводами, но человек есть человек, а мыслящий человек — и вовсе особая категория и способен не только слышать и видеть, но и догадываться. А Игорь Романович последнее время как раз стал принадлежать к сообществу людей мыслящих. И когда подвальный властелин предложил ему помощь сопровождающих и присутствующих здесь лиц, Бориса Васильевича и Санька, Костюков сделал попытку отказаться.