Фандом: Гарри Поттер. Сентябрь 1998. Вторая магическая война только что закончилась, и волшебный мир медленно приходит в себя. Ремус по просьбе Гарри перебирается снова на Гриммо, все еще пытаясь справиться с призраками прошлого. Выживший в битве за Хогвартс Северус предстает перед судом за совершенные во время войны преступления. Этой осенью им обоим нужно решить, что они возьмут с собой из прошлого, а что оставят позади — однако выбор зависит не только от них
105 мин, 1 сек 17574
Пожар был быстрым и беспощадным. Под ботинками хрустело стекло, видимо, выбитое из окон взрывной волной. Наполовину обрушившаяся внутрь крыша доходила почти до первого этажа, почерневшая дверь болталась на одной петле… Железный желоб на стене искривился от жара и теперь выпирал на останках дома, как выгнувшийся от боли позвоночник. Хотя Ремус уже знал, что случилось с домом, его было легко выделить из множества похожих: на обугленной стене кто-то написал красной краской, и зачарованная надпись эта пережила пламя. «ПРЕДАТЕЛЬ!»
Только сейчас, в этом злобном захолустье, Ремус в первый раз понял, что Северус действительно потерял все. Даже если суд снял бы с него все обвинения — у него больше не было ни работы, дававшей крышу над головой, ни дома, разрушенного и опозоренного. Само имя его оказалось измарано в грязи: для одних он был сомнительным перебежчиком, для других — худшим из предателей. Смешно. Ремусу потребовалось добраться до Коукворта, чтобы понять то, что Северус ясно сказал на последнем суде… У него не было никого. Никого.
Одиночество и необходимость начинать жизнь сначала были слишком знакомы Ремусу. Он мог понять Северуса как никто другой, и все же… Бросив на дом последний взгляд, он перенесся обратно в Лондон, в дом на площади Гриммо.
Он стряхнул в прихожей перепачканные ботинки и сразу направился на кухню — умываться. Кран дрожал, жалобно стонал и кашлял привычно холодной водой, но Ремус ощущал себя благодарным даже за незначительные удобства, которые его окружали, за дом, так ревниво охраняющий свои секреты, и за все, что в этом доме происходило.
После недолгих поисков он нашел Северуса в теплице — тот пересаживал уже основательно подросшие кустики какого-то растения в горшочки побольше и не сразу заметил, что Ремус стоит в дверях и смотрит на него.
— Что? — спросил Северус раздраженно, но в голосе было больше удивления, чем чего-то еще.
— Ничего, — покладисто ответил Ремус, рассматривая горшки, которые окружали стоящего между ними на коленях Северуса, словно маленькие планеты. Его все еще беспокоила та же мысль, которая пришла к нему в тупике Прядильщиков и никак не могла его отпустить: что без войны, без смерти, без потерь, когда казалось, что из легких пропал весь воздух или из мира все краски, без украденного у них обоих детства — они, наверное, не были бы сейчас здесь. Казалось неправильным чувствовать себя счастливым из-за чего-то, к чему привела бесконечная цепь несчастий, от их раннего детства до сегодняшнего дня… И все же, после всего, что было, в этом странном доме, надежда робко пробивалась наружу, как ростки из крохотного горшочка, которые сейчас уже тянулись вверх в поисках тепла и света.
Ночей, проведенных в одной постели, при всей их очевидной невинности, оказалось достаточно, чтобы воображение Ремуса начало работать. К нему вернулись те же фантазии, которые иногда приходили в школе — окрашенные жгучим стыдом обрывки снов и липкие простыни по утрам. Друзья, возможно, приняли его «ежемесячную проблему», но уже тогда он понимал, что существовали куда худшие — с их точки зрения — вещи, и неуместные мечты о враге их четверки, безусловно, входили в этот список.
После окончания школы Ремус брал от жизни немного радости там и тогда, когда мог, и многие из его ночных встреч вряд ли выдержали бы дневной свет, независимо от того, какого пола был партнер. Даже если ему удавалось провести несколько ночей в одной постели, рано или поздно все равно приходилось идти дальше.
Потом началась вторая война и появилась Тонкс. А теперь… теперь…
За день до следующего полнолуния Ремус был в душе на первом этаже, когда сверху донесся звон разбитого стекла. Он быстро закрыл воду, завернулся в полотенце и бросился наверх, где нашел в теплице ругающегося Северуса. Раковина и все вокруг нее было усыпано битым стеклом и забрызгано кровью.
— Что случилось?
Северус показал ему окровавленные руки, из которых кое-где все еще торчали осколки:
— Не знаю… Наверное, отвлекся в решающий момент.
Ремус усадил его на крышку унитаза, прислонился к ванне, стараясь не повредить грибные плантации, и принялся вытаскивать стекла и, как мог, залечивать раны.
— Наверное?
Северус скривился, скорее от раздражения, чем от боли. Все его существо, словно тусклый свет, просто излучало усталость,.
— Да. Я… не знаю.
— Не знаешь или не помнишь?
— Не помню.
Преодолев слабое сопротивление, Ремус расстегнул рукава рубашки и завернул их, чтобы убедиться, что стекла остались только в ладонях. Но его пальцы тут же замерли, и он застыл, не в силах оторвать взгляда от худого предплечья. Не задумываясь, он провел большим пальцем по Темной метке, выделявшейся на бледной коже. Северус вздрогнул, но не убрал руки.
— Забавно, — сказал Ремус вслух. — Я почему-то думал, что они все уже исчезли…
— Наверное, некоторые метки не исчезают, — тихо ответил Северус.
Только сейчас, в этом злобном захолустье, Ремус в первый раз понял, что Северус действительно потерял все. Даже если суд снял бы с него все обвинения — у него больше не было ни работы, дававшей крышу над головой, ни дома, разрушенного и опозоренного. Само имя его оказалось измарано в грязи: для одних он был сомнительным перебежчиком, для других — худшим из предателей. Смешно. Ремусу потребовалось добраться до Коукворта, чтобы понять то, что Северус ясно сказал на последнем суде… У него не было никого. Никого.
Одиночество и необходимость начинать жизнь сначала были слишком знакомы Ремусу. Он мог понять Северуса как никто другой, и все же… Бросив на дом последний взгляд, он перенесся обратно в Лондон, в дом на площади Гриммо.
Он стряхнул в прихожей перепачканные ботинки и сразу направился на кухню — умываться. Кран дрожал, жалобно стонал и кашлял привычно холодной водой, но Ремус ощущал себя благодарным даже за незначительные удобства, которые его окружали, за дом, так ревниво охраняющий свои секреты, и за все, что в этом доме происходило.
После недолгих поисков он нашел Северуса в теплице — тот пересаживал уже основательно подросшие кустики какого-то растения в горшочки побольше и не сразу заметил, что Ремус стоит в дверях и смотрит на него.
— Что? — спросил Северус раздраженно, но в голосе было больше удивления, чем чего-то еще.
— Ничего, — покладисто ответил Ремус, рассматривая горшки, которые окружали стоящего между ними на коленях Северуса, словно маленькие планеты. Его все еще беспокоила та же мысль, которая пришла к нему в тупике Прядильщиков и никак не могла его отпустить: что без войны, без смерти, без потерь, когда казалось, что из легких пропал весь воздух или из мира все краски, без украденного у них обоих детства — они, наверное, не были бы сейчас здесь. Казалось неправильным чувствовать себя счастливым из-за чего-то, к чему привела бесконечная цепь несчастий, от их раннего детства до сегодняшнего дня… И все же, после всего, что было, в этом странном доме, надежда робко пробивалась наружу, как ростки из крохотного горшочка, которые сейчас уже тянулись вверх в поисках тепла и света.
Ночей, проведенных в одной постели, при всей их очевидной невинности, оказалось достаточно, чтобы воображение Ремуса начало работать. К нему вернулись те же фантазии, которые иногда приходили в школе — окрашенные жгучим стыдом обрывки снов и липкие простыни по утрам. Друзья, возможно, приняли его «ежемесячную проблему», но уже тогда он понимал, что существовали куда худшие — с их точки зрения — вещи, и неуместные мечты о враге их четверки, безусловно, входили в этот список.
После окончания школы Ремус брал от жизни немного радости там и тогда, когда мог, и многие из его ночных встреч вряд ли выдержали бы дневной свет, независимо от того, какого пола был партнер. Даже если ему удавалось провести несколько ночей в одной постели, рано или поздно все равно приходилось идти дальше.
Потом началась вторая война и появилась Тонкс. А теперь… теперь…
За день до следующего полнолуния Ремус был в душе на первом этаже, когда сверху донесся звон разбитого стекла. Он быстро закрыл воду, завернулся в полотенце и бросился наверх, где нашел в теплице ругающегося Северуса. Раковина и все вокруг нее было усыпано битым стеклом и забрызгано кровью.
— Что случилось?
Северус показал ему окровавленные руки, из которых кое-где все еще торчали осколки:
— Не знаю… Наверное, отвлекся в решающий момент.
Ремус усадил его на крышку унитаза, прислонился к ванне, стараясь не повредить грибные плантации, и принялся вытаскивать стекла и, как мог, залечивать раны.
— Наверное?
Северус скривился, скорее от раздражения, чем от боли. Все его существо, словно тусклый свет, просто излучало усталость,.
— Да. Я… не знаю.
— Не знаешь или не помнишь?
— Не помню.
Преодолев слабое сопротивление, Ремус расстегнул рукава рубашки и завернул их, чтобы убедиться, что стекла остались только в ладонях. Но его пальцы тут же замерли, и он застыл, не в силах оторвать взгляда от худого предплечья. Не задумываясь, он провел большим пальцем по Темной метке, выделявшейся на бледной коже. Северус вздрогнул, но не убрал руки.
— Забавно, — сказал Ремус вслух. — Я почему-то думал, что они все уже исчезли…
— Наверное, некоторые метки не исчезают, — тихо ответил Северус.
Страница 21 из 29
