Удивительные события, которые случились со мной, произошли на небольшом пятачке земной поверхности. Хотя… может кое-что происходило вовсе не на земной поверхности? Так или иначе, я должен вначале детально описать местность.
44 мин, 39 сек 5160
Мы шли по неосвещённым улицам. Пахло свежим сеном и парным молоком. Скрипнула калитка, мы пересекли двор и подошли к дому. Возле двери нас встретила нетерпеливым мявчанием сердитая промокшая кошка. Зазвенели ключи. ПахнУло теплом уютной хаты. Моя спутница зажгла керосиновую лампу, которая осветила добротную, но непритязательную обстановку комнат. Вазочки, вышитые рушники, кружева. Чувствовалось присутствие женских рук.
— Электричества нет?
— Да всё никак не проведут. Раздевайся, ты сильно вымок. Надо просушить вещи.
Она тоже разделась…
Так началась моя жизнь в селе за болотом. Здесь, в этом мире, моя Алёна была немного другой, немного не такой, как там — на болоте. Во всяком случае, её руки, тело и дыхание не были холодными. Разве что щекотаться любила до упаду. Мне было очень хорошо с ней. Она работала в сельском магазине, где была продавцом, завмагом и грузчиком одновременно.
Я помогал ей таскать ящики с водкой, мешки с сахаром и крупами.
— Что, Олёна! Жаниха собе за болотом отхватила! — подтрунивали пришедшие отовариваться бабы.
Моя Алёна при этом краснела и молча покусывала губы.
— Да вы не сердитесь, — (это они уже мне), — Олёна у нас ТАКАЯ!
Какая такая, при этом не уточнялось.
Страшно обрадовался моему появлению бывший колхозный бухгалтер, а ныне пенсионер — Пантелеймон Михеевич. Заядлый шахматист, он нашёл в моём лице достойного партнёра, и почти каждый вечер приходил к нам в гости с большой старинной шахматной доской.
Как-то за очередной партией произошла беседа, которая кое-что прояснила для меня. Во всяком случае, мне тогда так показалось. Конечно, Михеевич не мог знать больше, чем кто-либо, но он был очень наблюдательным. Я хорошо запомнил тот разговор.
Я:
— А что, у вас тут все подряд могут так запросто за болото ходить? В смысле, появляться в городе?
Он (задумчиво, поправляя очки):
— Города за болотом для нас нет… сделаю-ка я, пожалуй, рокировочку…
Я:
— Как нет?
Он (покручивая седые усы):
— Тех, кто может туда попадать — очень мало, да их, почти, что и не бывает. В нашем селе — одна Алёна.
Кстати, только мы с Михеевичем произносили её имя, по городскому, через «А».
Я:
— А почему так?
Тут мой собеседник наконец-то отвлёкся от раздумий над доской и вдохновенно посмотрел на меня. Выяснилось, что меня можно использовать не только в качестве шахматного партнёра. В моей персоне он вдруг обнаружил нечто более ценное. Дело в том, что Пантелеймон Михеевич, как и многие другие оставшиеся не у дел сельские грамотеи, очень любил сочинять мудрёные научные теории. Именно так — научными теориями — называл Михеевич свои творения. Этих теорий, записанных на различных клочках бумаги мелким старческим почерком, накопилась у него целая наволочка (её он мне торжественно притащил на следующий день). Наволочка — это конечно хорошо, но ни читателей, ни слушателей у теоретика здесь почти не было. Старик, что называется — «работал в стол». И вот его муки закончились. Наконец-то Михеевич нашел более-менее образованного и самое главное, внимательного слушателя…
Он (указывая на шахматную доску, с апломбом университетского профессора):
— Вот стоят фигуры. Вот, скажем, офицер (он же — слон) ходит по диагонали. Вот ладья (она же — тура). Эта ходит по горизонтали и вертикали. А вот он — КОНЬ! Фигура, вроде бы — ничего в ней необычного, ничуть не лучше и не хуже того же слона. Но всё же она ДРУГАЯ!
Тут старик, сделал ход слоном, и забрал моего коня.
— Махнём коня на слона, — предложил Михеевич и продолжал — даже ферзь (он же — королева) не может повторить ход коня. Ход любой другой фигуры — может, коня — нет! Все фигуры ходят, как бы не отрываясь от доски. И если на пути моего слона стоит пусть даже пешка — слон её не перескочит, это для него серьёзное препятствие. Для коня препятствий нет. Конь — он как бы исчезнет в одном месте и появится в другом. Люди — они те же фигуры — у каждого своя природа, своя задача, в жизни. И если человек по природе — конь, он может исчезнуть в одном мире и появиться в другом. Вот Алёна у нас — конь… Верней — кобыла!… Хи-хи-хи.
Она (держа в руках сковородку, со скворчащими грибами):
— Вот щас как огрею вас, Михеич, вот этой вот сковородкой! Не погляжу, что вы — учёный!
Он (на этот раз громко, заливисто и с кашлем):
— Хи-хи-хи! Кхе-кхе-кхе.
Она (из другой комнаты):
— Так, чампионы! Давайте за стол. Всё готово…
Он (возбуждённо потирая руки):
— А вам мат, дорогой вы наш товарищ!
Я (изображая недовольство):
— Спасиба…
Свой край люди называли «Зубчатые сёла».
— Почему «зубчатые»? Может «зыбчатые»? — пытался уточнить я.
Но на подобные темы разговаривать никто не хотел.
Как-то я спросил её:
— А ты помнишь ТОТ день?
Она вздрогнула и молча кивнула в ответ. Потом встала с табурета, зачем-то прошлась по комнате, присела ко мне на диван, тесно-тесно прижалась и тихо заговорила. Чувствовалось, что слова даются ей с трудом.
— Электричества нет?
— Да всё никак не проведут. Раздевайся, ты сильно вымок. Надо просушить вещи.
Она тоже разделась…
Так началась моя жизнь в селе за болотом. Здесь, в этом мире, моя Алёна была немного другой, немного не такой, как там — на болоте. Во всяком случае, её руки, тело и дыхание не были холодными. Разве что щекотаться любила до упаду. Мне было очень хорошо с ней. Она работала в сельском магазине, где была продавцом, завмагом и грузчиком одновременно.
Я помогал ей таскать ящики с водкой, мешки с сахаром и крупами.
— Что, Олёна! Жаниха собе за болотом отхватила! — подтрунивали пришедшие отовариваться бабы.
Моя Алёна при этом краснела и молча покусывала губы.
— Да вы не сердитесь, — (это они уже мне), — Олёна у нас ТАКАЯ!
Какая такая, при этом не уточнялось.
Страшно обрадовался моему появлению бывший колхозный бухгалтер, а ныне пенсионер — Пантелеймон Михеевич. Заядлый шахматист, он нашёл в моём лице достойного партнёра, и почти каждый вечер приходил к нам в гости с большой старинной шахматной доской.
Как-то за очередной партией произошла беседа, которая кое-что прояснила для меня. Во всяком случае, мне тогда так показалось. Конечно, Михеевич не мог знать больше, чем кто-либо, но он был очень наблюдательным. Я хорошо запомнил тот разговор.
Я:
— А что, у вас тут все подряд могут так запросто за болото ходить? В смысле, появляться в городе?
Он (задумчиво, поправляя очки):
— Города за болотом для нас нет… сделаю-ка я, пожалуй, рокировочку…
Я:
— Как нет?
Он (покручивая седые усы):
— Тех, кто может туда попадать — очень мало, да их, почти, что и не бывает. В нашем селе — одна Алёна.
Кстати, только мы с Михеевичем произносили её имя, по городскому, через «А».
Я:
— А почему так?
Тут мой собеседник наконец-то отвлёкся от раздумий над доской и вдохновенно посмотрел на меня. Выяснилось, что меня можно использовать не только в качестве шахматного партнёра. В моей персоне он вдруг обнаружил нечто более ценное. Дело в том, что Пантелеймон Михеевич, как и многие другие оставшиеся не у дел сельские грамотеи, очень любил сочинять мудрёные научные теории. Именно так — научными теориями — называл Михеевич свои творения. Этих теорий, записанных на различных клочках бумаги мелким старческим почерком, накопилась у него целая наволочка (её он мне торжественно притащил на следующий день). Наволочка — это конечно хорошо, но ни читателей, ни слушателей у теоретика здесь почти не было. Старик, что называется — «работал в стол». И вот его муки закончились. Наконец-то Михеевич нашел более-менее образованного и самое главное, внимательного слушателя…
Он (указывая на шахматную доску, с апломбом университетского профессора):
— Вот стоят фигуры. Вот, скажем, офицер (он же — слон) ходит по диагонали. Вот ладья (она же — тура). Эта ходит по горизонтали и вертикали. А вот он — КОНЬ! Фигура, вроде бы — ничего в ней необычного, ничуть не лучше и не хуже того же слона. Но всё же она ДРУГАЯ!
Тут старик, сделал ход слоном, и забрал моего коня.
— Махнём коня на слона, — предложил Михеевич и продолжал — даже ферзь (он же — королева) не может повторить ход коня. Ход любой другой фигуры — может, коня — нет! Все фигуры ходят, как бы не отрываясь от доски. И если на пути моего слона стоит пусть даже пешка — слон её не перескочит, это для него серьёзное препятствие. Для коня препятствий нет. Конь — он как бы исчезнет в одном месте и появится в другом. Люди — они те же фигуры — у каждого своя природа, своя задача, в жизни. И если человек по природе — конь, он может исчезнуть в одном мире и появиться в другом. Вот Алёна у нас — конь… Верней — кобыла!… Хи-хи-хи.
Она (держа в руках сковородку, со скворчащими грибами):
— Вот щас как огрею вас, Михеич, вот этой вот сковородкой! Не погляжу, что вы — учёный!
Он (на этот раз громко, заливисто и с кашлем):
— Хи-хи-хи! Кхе-кхе-кхе.
Она (из другой комнаты):
— Так, чампионы! Давайте за стол. Всё готово…
Он (возбуждённо потирая руки):
— А вам мат, дорогой вы наш товарищ!
Я (изображая недовольство):
— Спасиба…
Свой край люди называли «Зубчатые сёла».
— Почему «зубчатые»? Может «зыбчатые»? — пытался уточнить я.
Но на подобные темы разговаривать никто не хотел.
Как-то я спросил её:
— А ты помнишь ТОТ день?
Она вздрогнула и молча кивнула в ответ. Потом встала с табурета, зачем-то прошлась по комнате, присела ко мне на диван, тесно-тесно прижалась и тихо заговорила. Чувствовалось, что слова даются ей с трудом.
Страница 8 из 13
