Шум музыки из нашего археологического лагеря, расположившегося на берегу лесной речки Вражки, уже не был слышен. Но мы, на всякий случай, решили уйти ещё дальше, за густой кустарник, образовавший непроходимую чащу. Там нас уж точно не увидят коллеги из лагеря, а прохожих в этом лесу и не бывает никогда.
8 мин, 29 сек 8387
Позвала наших, его перенесли в лагерь, напичкали лекарствами от всего сразу, обложили уксусными компрессами и засунули в палатку. Старший злился, и это было понятно — завтра кому-то придётся доставлять заболевшего в больницу, опять не будет работы в полную силу, до выполнения плана ещё далеко, сроки поджимают.
Он разозлился ещё больше, когда на следующий день пошёл дождь, и на раскопах не работал никто. Сидел в шатре, пыхтел над отчётом, большая часть членов группы тут же ковырялась в найденных обломках.
Борис одиноко лежал в палатке. Я взяла миску с утренней кашей и отправилась к нему. Он выглядел весёлым и бодрым, слопал всю кашу, потом улёгся набок, и я увидела его спину… Спина была страшной. Как один огромный синяк с кровавыми пятнами на лопатках и вдоль позвоночника.
— Болит? — спросила я, дотронувшись до синяка.
— Неа, — пожал плечом Борис, — чешется. А что там?
— Синяк, — сказала я, вылезла из палатки и пошла докладывать старшему об обстановке в лазарете.
Старший выслушал, предложил подождать, пока закончится дождь, а там уж посмотреть на самочувствие больного и оценить необходимость больницы.
В следующий раз я заглянула к Борису, когда относила ему обед — миску макарон с тушёнкой. Борис сидел, по-турецки скрестив ноги, и, не мигая, смотрел перед собой. В палатке было не слишком светло, скорее даже сумрачно. В какую-то секунду мне показалось, что в его глазах пульсирует тёмно-красный отблеск, но мало ли что может показаться в полумраке. Дала ему миску. Он схватил её обеими руками, и мне снова показалось… Будто его пальцы стали узловатыми, ногти длинными и острыми, а кожа на руках покрылась ребристой коростой, похожей на чешую.
Пока я удивлялась своим зрительным галлюцинациям, он стал есть, не так, как обычно едят культурные люди, а как… как животное… Опустил лицо в миску, откусил кусок прямо там, а потом, запрокинув голову, стал жевать широкими движениями и шумно чавкать. Мне стало противно, но только я открыла рот, чтобы высказать возмущение его манерами, как он стал перед миской на четвереньки и снова опустил лицо — или, скорей уж, морду — в макароны. И я опять увидела его спину…
Прямо из позвоночника от шеи до поясницы пророс хребет — острые чёрные зазубрины, каждая из которых была покрыта зубцами, похожими на шипы на стебле розы. При движении Бориса шипы цеплялись один за другой, стволы-зазубрины подрагивали, отчего возникал звук, похожий одновременно на сухой деревянный треск и дрожание металлического полотна пилы. На коже в районе лопаток были громадные рваные трещины, зияющие красной мясной плотью, в глубине трещин толчками ворочалось что-то влажно-чёрное, и от каждого толчка из трещины изливалась прозрачно-красноватая сукровица.
Я почувствовала, как мои глаза буквально вылезают из орбит. Очень хотелось заорать и упасть в обморок. Вместо этого я попятилась к выходу, тихо вылезла из палатки, застегнула шторку, и на цыпочках двинулась в сторону шатра. Хорошо, что дождь, за его шумом существо в палатке — язык не поворачивался назвать его Борисом — не сразу заметит моё бегство.
Старший недоверчиво послушал моё дрожащее повествование и изъявил желание лично убедиться в стремительной метаморфозе своего сотрудника. Мы отправились к палатке. До неё оставалось метров десять, когда тент на ней вдруг вздыбился и пошёл волнами. Треск рвущегося брезента под аккомпанемент стихающего дождя. Чёрные перепончатые крылья над полотном крыши. Единый мощный рывок, и разодранная пополам палатка уже не скрывает того, кто в ней находится.
Это была гигантская рептилия, уж не знаю, как она называется. Скорее всего — никак. Особо циничное и гнусное порождение природы, похожее на летающего дракона из детской книжки или мультика, только в разы страшнее и отвратительнее, потому что страницу в книжке можно перелистнуть, мультик выключить. Здесь же можно только закрыть глаза, чтобы не видеть блестящую чешуйчатую броню, смертоносные когти, зловонную пасть с зубами-кинжалами, раздвоенный язык, кровожадные глаза… закрыть глаза и просто умереть.
Старший заорал «Бежим!», и побежал к шатру, где находились остальные. Я развернулась и помчалась за ним. Боковым зрением я видела, что тварь метнулась за мной. Вот-вот настигнет… Я шумно выдохнула и остановилась как вкопанная. Чему быть — того не миновать. Дракон пронёсся мимо и ринулся прямо в шатёр. Мне оставалось только смотреть, как ходят ходуном стены и слушать полные боли вопли людей. Бежать? Куда? Я метнулась к ближайшей палатке, укрылась с головой одеялом и затихла, стараясь унять дрожь.
Через несколько минут я услышала победный рык и зажмурилась, сожалея о том, что моё сердце стучит слишком громко.
Топот, шелест, шорох, треск брезента… сдёрнутое одеяло… Я скрючилась и обхватила голову руками.
Несколько минут ничего не происходило. Я осторожно приоткрыла глаз. Окровавленная пасть совсем рядом. Дракон торжествующе зарычал, обхватил меня перепончатыми лапами, расправил крылья и рывками устремился вверх.
Он разозлился ещё больше, когда на следующий день пошёл дождь, и на раскопах не работал никто. Сидел в шатре, пыхтел над отчётом, большая часть членов группы тут же ковырялась в найденных обломках.
Борис одиноко лежал в палатке. Я взяла миску с утренней кашей и отправилась к нему. Он выглядел весёлым и бодрым, слопал всю кашу, потом улёгся набок, и я увидела его спину… Спина была страшной. Как один огромный синяк с кровавыми пятнами на лопатках и вдоль позвоночника.
— Болит? — спросила я, дотронувшись до синяка.
— Неа, — пожал плечом Борис, — чешется. А что там?
— Синяк, — сказала я, вылезла из палатки и пошла докладывать старшему об обстановке в лазарете.
Старший выслушал, предложил подождать, пока закончится дождь, а там уж посмотреть на самочувствие больного и оценить необходимость больницы.
В следующий раз я заглянула к Борису, когда относила ему обед — миску макарон с тушёнкой. Борис сидел, по-турецки скрестив ноги, и, не мигая, смотрел перед собой. В палатке было не слишком светло, скорее даже сумрачно. В какую-то секунду мне показалось, что в его глазах пульсирует тёмно-красный отблеск, но мало ли что может показаться в полумраке. Дала ему миску. Он схватил её обеими руками, и мне снова показалось… Будто его пальцы стали узловатыми, ногти длинными и острыми, а кожа на руках покрылась ребристой коростой, похожей на чешую.
Пока я удивлялась своим зрительным галлюцинациям, он стал есть, не так, как обычно едят культурные люди, а как… как животное… Опустил лицо в миску, откусил кусок прямо там, а потом, запрокинув голову, стал жевать широкими движениями и шумно чавкать. Мне стало противно, но только я открыла рот, чтобы высказать возмущение его манерами, как он стал перед миской на четвереньки и снова опустил лицо — или, скорей уж, морду — в макароны. И я опять увидела его спину…
Прямо из позвоночника от шеи до поясницы пророс хребет — острые чёрные зазубрины, каждая из которых была покрыта зубцами, похожими на шипы на стебле розы. При движении Бориса шипы цеплялись один за другой, стволы-зазубрины подрагивали, отчего возникал звук, похожий одновременно на сухой деревянный треск и дрожание металлического полотна пилы. На коже в районе лопаток были громадные рваные трещины, зияющие красной мясной плотью, в глубине трещин толчками ворочалось что-то влажно-чёрное, и от каждого толчка из трещины изливалась прозрачно-красноватая сукровица.
Я почувствовала, как мои глаза буквально вылезают из орбит. Очень хотелось заорать и упасть в обморок. Вместо этого я попятилась к выходу, тихо вылезла из палатки, застегнула шторку, и на цыпочках двинулась в сторону шатра. Хорошо, что дождь, за его шумом существо в палатке — язык не поворачивался назвать его Борисом — не сразу заметит моё бегство.
Старший недоверчиво послушал моё дрожащее повествование и изъявил желание лично убедиться в стремительной метаморфозе своего сотрудника. Мы отправились к палатке. До неё оставалось метров десять, когда тент на ней вдруг вздыбился и пошёл волнами. Треск рвущегося брезента под аккомпанемент стихающего дождя. Чёрные перепончатые крылья над полотном крыши. Единый мощный рывок, и разодранная пополам палатка уже не скрывает того, кто в ней находится.
Это была гигантская рептилия, уж не знаю, как она называется. Скорее всего — никак. Особо циничное и гнусное порождение природы, похожее на летающего дракона из детской книжки или мультика, только в разы страшнее и отвратительнее, потому что страницу в книжке можно перелистнуть, мультик выключить. Здесь же можно только закрыть глаза, чтобы не видеть блестящую чешуйчатую броню, смертоносные когти, зловонную пасть с зубами-кинжалами, раздвоенный язык, кровожадные глаза… закрыть глаза и просто умереть.
Старший заорал «Бежим!», и побежал к шатру, где находились остальные. Я развернулась и помчалась за ним. Боковым зрением я видела, что тварь метнулась за мной. Вот-вот настигнет… Я шумно выдохнула и остановилась как вкопанная. Чему быть — того не миновать. Дракон пронёсся мимо и ринулся прямо в шатёр. Мне оставалось только смотреть, как ходят ходуном стены и слушать полные боли вопли людей. Бежать? Куда? Я метнулась к ближайшей палатке, укрылась с головой одеялом и затихла, стараясь унять дрожь.
Через несколько минут я услышала победный рык и зажмурилась, сожалея о том, что моё сердце стучит слишком громко.
Топот, шелест, шорох, треск брезента… сдёрнутое одеяло… Я скрючилась и обхватила голову руками.
Несколько минут ничего не происходило. Я осторожно приоткрыла глаз. Окровавленная пасть совсем рядом. Дракон торжествующе зарычал, обхватил меня перепончатыми лапами, расправил крылья и рывками устремился вверх.
Страница 2 из 3
